Синица сел в машину со стариком. Они вместе пообедали в его комфортабельной квартире. Неспешный разговор их шел о семье. Старый Баумгартен рассказывал. Он объяснил, как сложилось у них на новом месте. Как Марта нашла работу. Как ее дети росли. Про внуков говорил охотно и ласково. Почти без напряжения. Особенно о Лине. Но вот он стал делать паузы. Веки его отяжелели. Голос зазвучал приглушенно.
Петр видел, что старик устал. Он предложил ему не стесняться и прилечь.
Сейчас будет сопротивляться. Отвергнет с негодованием, еще, пожалуй, разозлится как на брата Митрия! – с несколько запоздалым сожалением Петр глянул на собеседника и приготовился извиниться.
Но дед неожиданно кротко закивал и… лег. Не прошло и нескольких минут, как он заснул.
Синица подождал полчаса. Он никуда не ходил без книжки. И сейчас похвалил себя в который раз за предусмотрительность. Прошло еще минут сорок пять… В двери повернулся ключ, и вошла женщина. Оказалось, к деду ходит медсестра. Процедуры, уколы… Делать нечего, надо было уходить.
Когда Петр пришел домой, он застал такую картину. В кресле заботливо укутанная, сидела его болящая Рита, а перед ней…
– Что я вижу? Да мне тебя нельзя оставить одну даже на часок! – с несколько наигранным энтузиазмом включился он.
– Ты меня познакомишь? Целых два кавалера, серенада! И вдруг – я. Меня зовут....
– Петер, ребята не понимают по-немецки. Они испанцы. Мы сегодня познакомились, – голос девушки звучал так, что не приходилось сомневаться. Она все еще больна.
– Ой, тебе лучше не разговаривать. У меня паршивый английский. Но ничего. Так ты тут не скучала? Я рад. Сейчас я буду тебя кормить. Ты выздоравливай! Завтра продолжите общаться!
С этими словами он вежливо, но решительно выставил молодых архитекторов, и они отправились к себе. А потом рассказал Рите обо всем, что узнал и увидел.
Они поужинали и она уснула.
На следующий день Петр снова отправился к деду. А Рита с испанцами решила осмотреть островок.
Так и пошло. Монастырская жизнь, что делать! Он спал на кушетке, Рита – на двуспальном ложе. В девять они завтракали. Синица договорился за очень умеренную мзду, и им готовила горничная. Она на тяжелом деревянном подносе приносила обильный завтрак из монастырского хозяйства. Рита еще сопела и кашляла. Но аппетит у нее не пропал. Петр же всегда ценил хороший харч. И они уплетали за обе щеки яичницу, отличный творог с густой сметаной, румяные сырники или блины. К горячему чаю им полагался гречишный мед собственного сбора и два сорта варенья.
Кофе они варили сами!
Рита была в этом вопросе без претензий. Ей нравилось, когда Петр о ней заботился, священнодействуя с любимым напитком. Особенно, чудный запах свежесмолотых зерен. Но она вполне обходилась чем-то другим, если того требовали обстоятельства. Не то Петр. Что-что, а кофе! Одним словом, он, не слишком надеясь на сервис в монастыре, взял с собой все необходимое. А в первый же день приезда раздобыл плитку у вахтера.
После кофе полагалась пауза. Петр устраивался в кресле. Рита – у него на коленях. Они подробно и с удовольствием обсуждали прошедший день. Планировали предстоящий. Делились предположениями. Думали, как и о чем тактично спросить деда, а где, наоборот, промолчать. Когда набраться терпения и подождать. А где, все-таки, продвинуться, хоть чуток вперед.
Потом Петр уходил к Баумгартену. Старик для него изменил свой распорядок дня. В «странноприимник» он больше не ходил. Вовсе перестал молиться, чему с неудовольствием удивлялся свояк Мефодий. Не ходил и в церковь на службы, где он исправно бывал, если здоровье позволяло. Только процедурная сестра и через день врач нарушали ход их беседы. В конце недели ему следовало быть в больнице в Казани. Он об этом заранее предупредил Петра. Тому стало казаться, что старик к нему по-своему привязался. Он его ждал!
– Петр Андреевич! – как-то начал он поутру, когда явился Синица на велике, одолженном у вальяжного Мефодия.
Того трудно было представить на такой легкомысленной машине, но факт есть факт. И Петр, сделав несколько кругов по острову, прибыл точно в срок, как договорились, радуя пунктуальностью сердце строгого деда.
– Вы знаете, что я серьезно болен, – старик явно волновался. – Я вам тут много порассказал. А вы слушали. Не перебивали. За это вам спасибо. Знаете, не каждому расскажешь! Но и не каждый выслушает. А уж поймет… Об этом нечего говорить! Так вот. Я старый человек. Я жил свою жизнь. В другое время рос. Родители мои… Они были люди, конечно, не этого века. Не этого и воспитания. Я, видите, мастер. Учился я меньше, чем хотел. Работал – много. У меня было, что помогает жить – руки. Было и что мешает – правила! Еще от отца. У нас дома… мы пели, играли на гармонике, рисовали. Еще мы писали дневники. Как только научились писать, нам мама дарила маленькую тетрадь. Для дневника. И як этому привык. В последние годы я там о нашей семье пишу. Ну, обо всем. О празднике тоже… Который зовут «Октоберфест». Не знаю, надо ли гордится… Ну, все равно!
Постепенно речь его стала спокойней. Он немного помолчал, а затем кивнул.
