Петр никогда не видел старика Баумгартена. Он запасся, само собой, фотографиями, но их оказалось на редкость мало. Не слишком удачные, не резкие, они явно оставляли желать лучшего. А паспортное фото… Паспорт в Германии – «аусвайс» действителен десять лет. С тех пор дед изменился. Лина, вот, сказала, он бороду отрастил… Ну, так и начнем с бородатых!
Можно было не гадать, а выйти из сыроватого дома на вольный воздух, да спросить. Но Петру стало интересно. И хотелось взглянуть на этого человека, о котором он много думал, ни с кем этим пока не делясь.
Кто он? Каково ему пришлось? Чем жертвует? Он стар – жизнь уже позади. Но у него же все в порядке. Хорошая и любящая семья. В доме достаток. Так что приключилось? А с ним определенно что-то не так. Не могла же гибель невесты внука сыграть такую роль, что старик взял да уехал и бросил всех. Оставалась смерть Чингиза. Значит, видел и покрывает…
Внизу загомонили. Женщина, жестикулируя, указывала назад. А один из работников, приземистый конопатый мужичок, оглянувшись на теплицу, двинулся и стеклянной двери и скрылся. Немного времени спустя он появился вновь в сопровождении высокого белого как лунь седобородого старика, с усилием передвигавшего ноги. В руках у конопатого был объемистый рогожный мешок, обвязанный бечевкой.
– Брат Степан, – услышал отчетливо Синица голос приземистого, – давай, я тебя тут посажу! На воздусях, дорогой ты мой, орешки перебирать, тебе и веселее! И мы тута, и ты – сидя, и польза всем. Благолепие, – сильно напирая на «о» добавил он.
Брат Степан? Этот сосуд скудельный? Быть не может! Но это и впрямь оказался старый Баумгартен.
Под толстенным деревом, в котором несведущий в ботанике Петр не сумел бы опознать липу, стоял широкий стол, а по бокам скамейки.
– Это дело, брат Парамон. Я с вами тут посижу. Мне уж, как вам, работать не под силу. А орехи – это хорошо!
– Вот и ладно. Сестра Ксения тебе сейчас одеялко и под спину чаво сообразит. Ксения Ильинишна, будь ласкова…
– Иду, иду уже! Кака у яво келья? Написано? – быстроглазая юркая мелкая женщина в белом платочке и темно синем в мелкий горошек платье резво вскочила и чуть ли не вприпрыжку понеслась в сторону жилища Степана. Он неожиданности Синица отпрянул от окна, но, подумав с минуту, двинулся ей навстречу.
Он встретил женщину на полпути к комнате Степана, поздоровался, назвался и коротко объяснил, что ищет Баумгартнера по поручению его семьи.
– Дык, это… Петр Андреич, зайдемте тады со мной, я вас сведу. Брат Степан туточки, хворый он, а мы мигом!
Они заглянули в келью. Там было так же сиротски пусто, как и на фото. В нос ударил резкий запах дезинфекции.
– Сестра… Как мне вас называть? Обязательно сестрой? А можно Ксаной? – Синица вопросительно глянул на женщину. Сколько ей? Пожалуй, лет тридцать пять? Выглядела она моложаво. Крепенькая, краснощекая, эта сестра или нет, рада была новому человеку.
– Дак зовите, как хочете! Мы деревенские, свои Ксюшкой кличут, а я у дьякона в прислугах, дак он… сестрой Ксенией! – охотно отозвалась она.
– В прислугах? – переспросил Петр, чтоб поддержать разговор.
– Я тутошняя, с под Казани, а как померли все мои, дак… Замуж кто возьмет? Ни кола, ни двора, школу от тожа… только шесть годков и ходила, дак… А так я все по дому – и постирушку, и штопку, и шить и вязать! А шти и хлебушко или там блинцы – дак лучше Ксюши никто на деревне не могет! Вот отец Питирим меня и взял. По хозяйству! – уютно ворковала Ксана, быстренько извлекая из простого деревянного шкафа серое солдатское одеяло, комковатую подушку в полосатой наволочке и толстую вязаную мужскую куртку.
– Ксаночка, вы сказали – «хворый». Он заболел? Степан Францевич простудился? – Петр напрягся. Он сам не очень понимал, отчего с волнением ждал ответа.
– Кокой там! Он… пошлите скорей! Яму худо на ветру, – вдруг спохватилась Ксана, – айда, Петр Андреич. А… рази ж семья не знат? – на ходу добавила она.
– Нет! Расскажите, пожалуйста. Они все очень волнуются. Давайте, я помогу! – с этими словами Синица забрал у Ксаны узел с теплыми вещами, приготовившись внимательно слушать.
Этот печальный рассказ словоохотливая простодушная Ксюша начала так:
– Да вишь ты, Андреич, там у себя… он, брат Степан, к нам с Хермании пристал… Дык вот, стал он у себя хворать. Душно, грит. Задыхаюсь! Кости все ноють, сам похудал. Кажная холера, грит, вяжется.
А к дохтуру – ни-за-что! Он упрямыый! Переморщимся, грит. Не такое видали. А только время идет – яму хужей и хужей. И, стало быть, однако, пошел. Ну, там ему – херманские доктора анализы всяки, уколы, да то, дасе… А потом пошушукались и говорят.
Сестра Ксения остановилась. Она слегка порозовела от волнения, рот ее приоткрылся, обнажив редкие желтоватые зубки. Руки она свела ладонями на груди.
– Белакровия, вот что у брата Степана болить! – старательно выговорила Ксана. И чуть погодя добавила еще одно слово, нисколько его не переврав. Лейкоз!
Дальше уж осталось немного. Упрямый дед разозлился на весь мир. Какого рожна вдруг умирать? Он пожил бы! А вместе с тем он не хотел родных мучить своими болячками. Жалел…
