Ксана не знала толком, отчего он решил уехать. В монастыре любили посудачить. А тут такой предлог! Не каждый день к ним на остров приезжают постояльцы «с самой Херманьи» – мордашка сестры Ксении сделалось серьезной.
– Говорили, у него была родня с Волги. Будто, мальчишкой он тут нередко жил на каникулах. Будто, как заболел, потянуло его в здешние края. Одно, между тем, знали точно. Брат Степан тут имел знакомца. Даже больше. Отец Мефодий из Сергиевской церкви был родным братом жены Степановой сестры!
Петр присвистнул. Эх, где его ребята! Луша бы точно разобралась, какая это вода на киселе. Не то, что он! Впрочем, не слишком важно.
А Ксана продолжала. Дед, по ее словам, был большой домосед.
Да, Петр слышал.
Но человек родственный. Всегда всем открытки к праздникам писал. Охотно их приглашал к себе. И верующий! Он с этим Мефодием, хоть тот православный, любил о библии толковать. Короче говоря, как-то они с дедом Степаном сговорились.
Степан тогда один уже ехать не хотел. Он выписал в Мюнхен этого Мефодия и тот его доставил в Свияжск. С тех пор Баумгартен и сделался братом Степаном. Живет же он безвыездно тут. И молится целый день!
– Но он тяжело болен. Ему уход нужен. Удобства. Здесь в келье этой… даже ведь и помыться… А как врачи? – задал вопрос Синица, до сих пор слушавший Ксению, не перебивая.
На лице женщины появилось какое-то новое выражение, скользнула хитроватая улыбка.
– Дак брат Степан… больной, а богаатай, да-а. Почитай каждый день врач. То сюды, то туды… У няго машина туточки, дык возют. И он… где у няво чумодан, там спить. Здеся… он тока днем. А спить тама.
Она хихикнула и глянула на Синицу, который сначала ничего не понял. После осторожных вопросов ситуация постепенно прояснилась.
Старый и больной Баумгартен нуждался в уходе. Есть он тоже не мог, что дадут, иначе говоря, что готовили другим. И для него все организовали лучше некуда.
Он жил не здесь, а в монастыре в удобной теплой квартире. Там же столовался. Имел в своем распоряжении машину с водителем. К нему из Казани ездили врачи. Когда надо, его самого возили в больницу, благо дорога хорошая и близко. Но это все.
Целыми днями дед молился. Ни с кем, кроме монастырских, не знался, и знаться не хотел. Только эти заброшенные сюда судьбой бедняги его и видели. Они жили при монастыре «из милости». И помогали тут, чем могли. А сам старик писем не писал. По телефону не говорил. И с каждым днем становился все слабей…
Петр лихорадочно соображал. Смертельно больной Баумгартен? Да, старый, но он сейчас стал похож на свою тень, если сравнить с последним фото. Оно, слегка смазанное, сделанное полгода назад на пасху в кругу семьи, отличалось все же, как небо от земли от нынешнего облика старика. Крепкий пожилой мужчина с проседью, с морщинистым, но мужественным загорелым лицом сделался ветхим старцем.
Как же вести себя с ним? Линин дед умирает и знает это. Его право – распорядиться своей жизнью. Ему совсем нечего терять. Ия,вообще чужой ему человек и атеист. Так он пошлет меня подальше и будет прав. Он – глубоко верующий, ни жены, ни детей не захотел, а тайно от них живет в монастыре… Этот Степан Францевич готовится встретиться со своим Богом. Скоро!
Все эти мысли промелькнули у Петра в голове, пока он, довольно споро, под быстрый говорок Ксении неумолимо двигался к огородникам. Может, повернуть назад? Придумать что-нибудь на ходу? Плюнуть просто? Собрать сведения, побеседовать с врачами, с Мефодием и уехать?
Чутье и жизненный опыт подсказывали Петру, ему будет не слишком сложно раздобыть и скопировать историю болезни, письмо от Мефодия к родным… Он сам, как и Степан Францевич для этих мест был очень состоятельный господин!
Так как?
Бабушка Синицы говаривала: «глаза боятся, а руки делают!» Может, поэтому сейчас он все же шел себе рядом с сестрой Ксенией, стараясь укоротить шаг, чтобы примениться к ее коротким ножкам, но никуда не поворотил. Он лишь нахмурился, чего говорливая спутница не заметила.
Они вышли, обогнули здание и направились по дорожке к липе, где тем временем к ним спиной уселись у стола огородники. Братья все вместе перебирали орехи, а дед глядел.
– Время обеденное, – раздался голос дедова соседа, ссыпавшего в мешок очередную горсть лещины. Через полчасика машина за тобой придет. Брат Степан, я, что просить-то хотел… не подкинешь меня до магазину? Мне б папирос…
– Э, а Ксюша тут как тут. И.. .к нам гости! – перебил себя говоривший.
Все обернулись. Женщина ускорила шаг, взяла у Петра вещи и захлопотала. У нее выходило ловко. Маленькая заминка произошла, только пока она устраивала деда, помогала застегнуть вязаную куртку, пристраивала подушку и укутывала ему ноги.
Синица остался в сторонке под пытливыми взглядами остальных. Те его внимательно изучали.
