Бывали случаи, что во время мессы сад грабили: дворовые мальчишки ломали ветви яблонь и груш, пытаясь достать самые сочные плоды, вытаптывали бахчу и зелень, сбивали подпорки, чем наносили серьезный ущерб. Из-за участившихся набегов ворота Ордалии закрывались на время, когда служители собирались в соборе, а по воскресеньям вдоль дорожек сада ходил патруль. Однако как такового запрета на прогулку по ордалийскому саду (ровно как и разрешения) не было, поэтому в этот тихий час, когда все клирики собирались на воскресной мессе, а по саду с серьезными, хмурыми лицами ходили жандармы, рвавшие груши и яблоки с не меньшим энтузиазмом, чем мальчишки, прогулка приобретала оттенок азарта, с которым дети играют в прятки. Конечно, я не пряталась, но, встречая людей на дорожках, всякий раз вздрагивала, как если бы они собирались меня застучать.
Я прошла вдоль западной стены. Здесь и на восточной стороне были пару достаточно низких окон, и вокруг них толпились простолюдины, заглядывая в зал, где расположились самые видные люди столицы и те, кто ими должен был стать по праву рождения. В одном из окон я увидела Ла Шера. Отто, как всегда, отсев на дальний конец лавки, на правах старшего заняв самое удобное место, чтобы скучать и спать, смотрел в окно, водя глазами по чудесной картине, которой казался внешний мир, если смотреть на него изнутри собора. Заметив меня, он кивнул, и его взгляд снова устремился вдаль. Мысль, на мгновение возбужденная моим появлением, снова исчезла из его глаз, оставив в них матовую отрешенность.
То ли им пришлась по вкусу моя одежда, то ли мой возраст не внушал им опасений, хотя это был тот самый возраст, когда дети прибиваются к плохим компаниям, но только жандармы меня ни разу не остановили, и я прогулочным шагом дошла до алтарной стены. От нее вглубь сада вела тропинка, протоптанная монахами. Ее, почти незаметную, выдавала притоптанная трава и проплешины, которые остаются на проторенных проселочных дорогах. Тропинка, ведя мимо нехоженых трав и раскидистых дубов, пересекала две дорожки, выложенные разновеликими камнями всевозможных пород, и уходила дальше в заросли жухлой сирени. Подойдя ближе, я заметила, что за буйно разросшимися кустами стоит хлипкая калитка, увитая вьюном. Дверца была открыта, но даже если бы и нет, открыть ее не составило бы труда, потому как калитка была низкой и запиралась на щеколду.
Здесь уже не было ни тропинки, ни дорожки, и я брела, ничего не видя перед собой, успевая лишь огибать белые камни. Все мысли сгустились вокруг единственного вопроса, разрешить который мне предстояло уже сегодня за обедом у герцога, – что со мной сделает Вайрон, если ему снова придет письмо от директора? Конечно, на цепь он меня бы не посадил, но и без внимания мой проступок не оставил. Герцог не был человеком настроения, для него существовали строгие, им же возведенные непререкаемые правила, и даже когда он бывал в хорошем настроении, оно мало чем помогало провинившемуся. Отчасти это было потому, что герцог, в отличие от многих, как в хорошем, так и в плохом настроении был одинаково несклонен разделять свои чувства с другими, отчасти еще потому, что хорошее настроение герцога часто было сродни оптической иллюзии – порой казалось, что этот человек был неспособен до конца испить чашу радости или горечи, до того сильно его все пресытило. Во всем его поведении, повадках, измученных, вымоленных улыбках, грустных, но теплых взглядах ощущалось пресыщение жизнью, ибо он многое видел, многое знал и от своих наблюдательности и ума испытывал глубочайшее горе. И даже когда он говорил нечто ободряющее, даже когда бывал зол, на дне его глаз лежала печать усталости. Поэтому я никогда не боялась его угроз всерьез.
Ровно в тот момент, как я решила, что бояться мне нечего, я налетела на один из белых камней. За давностью лет, проведенных в земле, тот накренился, но на мою радость не сломался. Растерев ушибленное колено, я подняла глаза. То, что я приняла за камень, было скромным надгробием с высеченным на нем правой рукой – символом марторианской церкви. Я зашла на ордалийское кладбище.
Я подняла табличку и притоптала за ней землю. Извинившись перед почившим служителем, я двинулась дальше.