Вскоре небо приелось Джеку, и он вернулся к своему излюбленному занятию. С помощью телескопа, по которому Наставник учил нас читать звездную карту (эта наука была чем-то совершенно отличным от того, чему нас учили в Амбреке), Джек наблюдал за жившими внизу неферу. Его призрак – внимательный взгляд, изучавший местный быт, – бродил по прилавкам, ощупывая товары рукой незнакомки, играл с детьми в мяч, порывом ветра перебирал складки на подоле важной дамы и соскальзывал с золотых наручей посмеивавшегося над ней господина. Джек не знал никого из этих людей, но, будучи запертым в Турбоне, скучал по ним; он мог быть частью их жизни лишь в тот момент, когда наводил на них телескоп. Он хотел с ними познакомиться и для этого вселялся в Бона – одного из старших учеников, жившего тут же на Лапре. Джек наблюдал за ним от самого его дома до Турбона и обратно, присваивая себе обращенные к Бону улыбки и слова, подслушать которые он не мог, но, не лишенный воображения, мог выдумать. В тех светских беседах, которые Джек воображал себе, было многое из того, что он хотел бы услышать, и смысл был не в словах, – слова, в сущности, всегда бессмысленны – а в тональностях, которыми говорили люди в его голове. Окруженный ровными, бесцветными фразами слуг, Джек мечтал наконец-то услышать жизнь, играющую в звонком переливе, раздражающем звоне, глухом скрипе голосов свободных людей – так он представлял шум торговой площади. Бон был единственным из поместья, кто этой жизни касался, и в нем одном после долгих наблюдений, вошедших в привычку, слились судьбы людей всего острова. Джек до того плотно слился с Боном, что знал, с кем Бон поздоровается, кому пожмет руку, кому улыбнется еще до того, как Бон встречал этих людей, а повстречав, он будто впитывал их теплые взгляды, и, когда на следующий день Джек, выйдя на крыльцо, встречал его снова, на ладонях Бона были призрачные отпечатки прикосновений всех тех, кого он повстречал внизу. Джеку казалось, будто, пожав эту руку, он приобщится ко всем, от кого был отделен поместьем, представлявшимся ему уже не просто богатой резиденцией, а лабиринтом, из которого не было выхода.
Нам нельзя было покидать Турбон без сопровождения, в котором Гранд, а вслед за ним и остальные слуги, нам отказывали, и невозможность прикоснуться к жизни неферу томила Джека. Его не пугало одиночество – он привык думать о нем, как о блажи, и в то же время он ничего о нем не знал. В Амбреке остаться одному было очень сложно: переполненные людьми галереи и залы выгоняли его на улицу, но и там было шумно и потому неуютно. Позже частью его жизни стали Феофан и Модест, от которых было почти невозможно скрыться: они чуяли его след во всем, к чему он прикасался. Впрочем, Джек и не пытался от них спрятаться. Он оправдывался тем, что, стоило оставить их одних, как непременно начинались ссоры и драки, но на деле оставаться один на один с собой он уже не мог и даже боялся. Он всегда жил с оглядкой на то, что его жизнь в любой момент могу забрать я.
– Хочу наружу, – вдруг сказал Джек. Он сказал это просто так, ни к кому не обращаясь и не ожидая быть услышанным, сказал вполголоса себе под нос, но Наставник все равно обернулся к нему.
– Наружу? – удивился Великий наставник.
– Да. Не хочу больше оставаться в поместье. Хочу прогуляться внизу.
– Что же вам мешает?
– Старшие ученики говорят, что я не могу гулять по Лапре, когда мне вздумается, – пожаловался Джек, и в голосе его было обиды больше, чем мог себе позволить равнодушный, себялюбивый маркиз, каким он притворялся большую часть времени.
– Можете гулять со мной.
– Они сказали, что можно только с разрешения члена королевской семьи.
Джек был нежеланным гостем в Аксенсореме. Даже если бы он обратился к королеве, а она оказалась бы радушно к нему настроена, – чего, конечно же, ждать не приходилось – то письмо все равно не дошло бы до Хрустального дворца: его бы съели дрязги почтовых, нежелание слуг мараться о приказы человека с материка, изорвало бы в клочья ближайшее окружение королевы.
– В таком случае я даю вам это разрешение. Можете покидать Турбон в сопровождении слуг поместья, – вдруг объявил Наставник и, заметив замешательство на лице маркиза, добавил: – Я Варло Фирр, отец погибшего супруга королевы Сол.
– Вы? Дед Модеста? – Джек ему не поверил. – Не шутите со мной! Вы слишком молоды.
Наставник вдруг рассмеялся, и даже в смехе его ощущалась та легкость, с которой он относился к жизни, считая ее одним из частных проявлений материальной культуры земных существ.
– А видели ли вы среди аксенсоремцев стариков? – сквозь смех спросил он. – Это же эним! Наше Время!
Тем же вечером, сидя в своей комнате, Джек вертел в руках письмо, переданное Модестом перед самым его отъездом.
– Отдай это моей матери, – попросил он. – Но точно в руки.
– А если я с ней не встречусь?
– Тогда выброси.