Наступление энима астрологи рассчитывали по натальным картам и, уже ближе к отмеченному при рождении возрасту, по изменению неба. Аксенсоремцы верили, что звезды и земля взаимосвязаны и то, что происходит на земле, прежде отражается на небе, но все эти предсказания были размыты. То, что астрологи назвали пять лет назад «большой бедой с материка» могло быть чем угодно, – засухой, нашествием насекомых, разгулом алладийских и нортумских разбойников – а оказалось войной.
– Великий наставник, вы сделаете и мне натальную карту? – спросил как-то Джек.
– Конечно, – легко согласился Наставник, – если вы знаете, где и когда родились.
Джек не ответил, и Наставник со свойственной ему порядочностью не стал давить.
Лапре, во все время моего пребывания негласно считавшийся «зачумленным», все-таки оставался одним из культурных центров полиса, поэтому жизнь здесь не могла прекратиться, как не прекращается она и на дне самой глубокой впадины, и в жерле вулкана. Немногие, но были и такие из неферу, кто изначально не стал менять свои планы только ради того, чтобы показать ребенку с Центральных равнин, что ему здесь не рады. Благодаря им на Лапре продолжали открываться выставки, проводиться концерты, заставлявшие неферу нарушать свои же принципы и возвращаться на остров хотя бы на один вечер. Ни я, ни Джек не посещали этих мероприятий, – Наставник, как бы он ни любил свой народ, опасался силы, которую находит толпа в своей многочисленности, и слепой ненависти, рожденной из скорби. Но один раз мне все-таки посчастливилось попасть в картинную галерею.
В Выставочном зале при Пантеоне муз (так почти везде в Аксенсореме назывались Дворцы культуры) со дня на день должна была открыться выставка работ какого-то известного художника, с которым Наставник был близко знаком, поэтому ему ничего не стоило – как не стоило бы и в том случае, если бы он решил прийти к менее знакомому человеку, – провести нас в галерею за день до открытия. В этом отношении Наставник Фирр был человеком чудаковатым. Он, пользовавшийся безграничным уважением, знакомый своим громким именем всем и каждому, состоявший в родстве с королевской семьей, прикрывался своими знакомствами так, словно без них ничего не стоил и был бессилен поступать так, как ему захочется. В том, как он безобидной хитростью заставлял других нарушать заданный порядок вещей, чтобы доставить ему удовольствие, было много от детского лукавства, и удовольствие ему доставляло не устранение препятствия, а именно нарушение порядка. В свои годы Наставник Фирр уже не мог позволить себе больших удовольствий (вкус их ему приелся и опостыл) и, как всякий старик, коим он и был, несмотря на свежесть лица и упругость кожи, впадал в детство, радуясь мелким шалостям. И именно поэтому Великий наставник был в прекрасном настроении, когда мы, преодолев сад скульптур, вошли в павильон, а вовсе не потому, что он жаждал посмотреть картины, многие из которых, если верить буклету, были взяты из королевской коллекции и были ему знакомы.
В павильоне шли последние приготовления к завтрашнему дню: скрупулезно вымеряли положение картин, чтобы свет непременно падал так, а никак иначе, стирали и закрашивали мелкие черты на идеально белых постаментах, разбросанных по залу согласно некоей математической пропорции, упорядочивавшей даже хаос, полировали пол. Когда дверь, ведшая в павильон, распахнулась, и лакей объявил: «Великий наставник Фирр и маркиз Джек Вайрон с Центральных равнин», неферу, учтиво поклонившись Наставнику, вышли в другую дверь. Шум голосов, дыхания и работы, который производят люди, сами того не замечая, улегся. От пола до потолка, где в геометрически ровных углах пряталась тишина, поднялся невидимый заслон и навалился на двери с силой, подобной сбивающей с ног волне, которая накрывает вас и подхватывает, утягивая в море. Такое давление ощущается, как временная глухота. Оно приносит спокойствие, оно же пугает, потому что всякий человек, неспособный жить вне социума, боится надолго оставаться в тишине, которая пытается привить ему вкус к одиночеству.
Наставник поманил меня за собой. Каждый шаг, громкий, как шаг палача для узника, разносился по пустому павильону, щелкая по паркету, загоняя тишину обратно в ее углы.
Мы осмотрели несколько картин. Проходя мимо очередного полотна, – марины, изображающей крушение корабля, – я остановилась, заметив, как по холсту скользнул ниспадающий малахитовый луч. Я сделала несколько шагов обратно, и по следу пропавшего луча вверх скользнуло пурпурное сияние.
– Вам что-то понравилось? – спросил Наставник, заметив, что я остановилась.
– Эта картина, – задумчиво проговорила я, продолжая рассматривать ее под разными углами и находя все новые оттенки. – Она какая-то… необычная.
– Что же в ней необычного?
– Отливы красок. Посмотрите, вот отсюда море кажется фиолетовым, если смотреть снизу, то почти черным, а если я смотрю слева, то волны будто подсвечиваются изнутри и кажутся синими, даже местами лазурными.
– А сверху не хотите посмотреть?
– А можно?
– Конечно. Вот там в углу есть табурет.