Альфред поднес табурет, и я, опираясь на его руку, качалась из стороны в сторону, рассматривая переливы красок. Цветовая гамма холста передвигалась по часовой стрелке: все краски становились темными в крайней нижней точке, и тучи на картине сгущались, а в верхней точке все наоборот расцветало, становилось ярким, и тучи становились светлыми облаками; что не изменялось – так это тонущий корабль.
– Ну что, видите?
– Золото, чистое золото! – восхитилась я, рассматривая, как играют мазки на пене облаков. – Но как?
– Что, по-вашему, делает художника гением? – спросил Наставник.
– Не знаю. Должно быть, чувство и мастеровитость? Я имею в виду умение запечатлеть мгновение и перенести его на бумагу таким, каким вы его увидели.
– Не увидели – почувствовали. Ведь видим мы все одно и то же. Но какими средствами достигается связь между смотрящим и пишущим?
– Может, художественная манера? Ширина мазков, перспектива, приемы светотени, подбор красок…
– Краски, верно! Не умея обращаться с красками, вы никогда не научитесь писать, ровно как не умея обращаться со словом, вы никогда не сумеете достигнуть ушей слушателя. Картины не имеют слов, но при этом имеют интонацию, интенсивность. В этом отношении они сродни музыке, но музыка изменчива: тона, ритмы, регистры, плохое настроение скрипача, – все это говорит и говорит по-разному. А картина остается такой, какой была единожды нарисована, и все, что у нее есть, – это образы, краски и мысль, передающаяся от сердца к сердцу. Те впечатления, которые вы уносите с собой, – это и есть мысль. Вы не знаете ее, вы не формулируете ее, но ваше сердце тяготится ею – оно увидело ее и ею поражено, в то время как ваши глаза о ней даже не догадываются. Многие аксенсоремские художники ищут для себя этот способ обретения речи в создании красок: он изучают способы получения пигментов, ищут новые, многие из них хорошие биологи – до того хорошо они изучили природу в своих исследованиях. Поэтому картины настоящих гениев признаются всеми: и теми, кто смотрит лишь глазами, и теми, кто смотрит душой. Впрочем, об этом я знаю меньше, чем наш художник.
Наставник повернулся в сторону двери. Пересекая зал широкими шагами, к нам шел высокий, тонкий мужчина. Его узкое светлое лицо с плавным изгибом губ и мягкими глазами, выражение которых было все же неприветливым, заключало в себе радость молодости – той счастливой поры, когда мечты видятся реальностью и горизонт кажется не таким далеким.
– Великий наставник, – поприветствовал художник приглушенным голосом, глубина которого оттенялась приятным звоном согласных, – видеть вас здесь для меня необыкновенная радость.
– Нероль! Как я счастлив, что вы здесь. Видеться с вами с глазу на глаз доставляет мне удовольствие несоизмеримо большее, чем видеть вас в толпе, хотя бы потому, что среди многочисленных восхищенных взглядов, вы не заметите моего обожания.
– Вы слишком любезны со мной. Поверьте, вы – первый, кого я вижу в толпе.
Обменявшись приветственными речами, они тепло улыбнулись друг другу, сохраняя на лице почтенную вежливость. Великий наставник не счел нужным нас знакомить, поэтому я продолжила рассматривать картины, стараясь не отходить далеко, чтобы мое исчезновение не показалось бегством.
– Как мне жаль, что вы пришли в такое неудобное время, – продолжал Нероль. – Мы с Лорен приглашены на «Аквамариновую пьесу». Не хотите составить нам компанию?
– Не люблю новодел. Кстати о Лорен. Почему я не вижу с вами вашей очаровательной супруги?
– Услышав, что вы почтили нас своим присутствием в компании со своим новым питомцем, она убежала прихорашиваться. Вам ведь известно, как сильно она переживает о своих морщинах.
Тут неферу засмеялись и смеялись почти до слез, все еще давясь случайными вспышками смеха, своей отрывистостью и внезапностью напоминавшими лопающиеся пузыри воздуха, до того самого момента, как на винтовой лестнице в центре павильона не раздался звон хрустальных туфелек. Появление Лорен было подобно золотистому лучу, не способному озарить светлую комнату, но все равно радующему глаз тем, что среди однообразного рассеянного света он один остается теплым и ярким. Она шла не торопясь, скользя тонкими пальцами по гладким белым перилам, и, медленно переставляя ноги, будто сомневаясь в каждом шаге, выдавала тем самым свою слепоту. Наконец, она спустилась, и Нероль, взяв ее за руку, подвел к Великому наставнику.
– Здравствуй, дитя мое, – поздоровался он, давая знать, что стоит перед ней.
Лицо Лорен, выражавшее спокойную задумчивость, будто озарилось изнутри, хотя ни одна черточка на нем не дрогнула.
– Наставник Фирр! – ее тонкий голосок был похож на птичий свист. Лорен протянула руки к Наставнику. – Как здорово, что вы вспомнили о нас!
Лорен бегло коснулась щек Наставника своими, и лицо ее на протяжении всего времени, что она не выпускала рук Наставника, сохраняло выражение, которое ясно давало понять: не будь она слепой, ее взгляд выражал бы несомненне любовь и почтение.
Почувствовав мое присутствие, – меня выдало дыхание и шаги – Лорен обернулась.
– Это ваш гость? – спросила она.