– Папа сказал, что я повела себя нехорошо, – сказала она, заламывая руки. – И должна извиниться. Он передает, что ему очень жаль, что у него такая невоспитанная дочь!
Последние слова вырвались из нее вместе с плачем, и она едва не кинулась Джеку в ноги, но Альфред ее удержал.
Всю жизнь Джек провел в изоляции. Он никогда не разговаривал с простыми людьми, закрытый в тесном пузыре Амбрека вместе с придворными, преподавателями, слугами и детьми из знатных родов, которых нельзя было отнести к «простым» людям, как то торговец, ремесленник или крестьянин. Даже слуги во дворец набирались Дворцовой службой из особого числа людей, готовившихся именно для этой работы. До этого момента Джек не понимал слова «чернь», которое употребляли в отношении нижнего сословия, не верил, когда ему доказывали, что эта сама «чернь» все равно что помойная крыса: такая же гнусная, подлая и опасная, поэтому он, имевший в сердце веру в простонародье, обманываясь фольклором и немножко марторианством, теперь чувствовал разочарование. Джек понимал, что вины девочки в сучившемся нет, но то, что ее нелепый отец прислал ее извиняться, боясь упасть в глазах соотечественников и вместе с тем потерять крупного покупателя в поместье Турбон, злило его тем больше, чем чаще он об этом думал.
Когда вечером Джек рассказывал эту историю Наставнику, тот так и не понял, почему это происшествие поразило Джека.
– Каждый из нас, так или иначе, хочет быть хозяином, – назидательно сказал Наставник. – Для многих быть хозяином своей жизни недостаточно, ведь они рассматривают эту возможность как форму приспособленчества, а не главенство. Жизнь простого населения во многом определяет политика государства, в котором они живут, затем сюзерен, на чьей земле они живут, затем хозяйка дома, в котором они снимают комнаты, и лишь затем они сами. Грубо говоря, у таких людей есть лишь одна ниша, в которой они вольны выбирать – что съесть на обед. И это мы не говорим о том, что не зависит от бытия земного: погода, природа, поведение неба и земли. Человек ощущает, что он мал, но успокаивается тем, что он велик духом. Те же, кто духом мелочен и злобен, ищут утешения своей гордыни в унижении и манипуляции. Тот мужчина действовал не против вас, маркиз, он действовал ради своего удовольствия руками ребенка, которому ничего за это не будет.
– Тогда вполне разумно, если этому мужчине за это тоже «ничего не будет», – рассудил Джек.
– Боюсь, если вы и дальше продолжите закупать фрукты у соседних островов, этот человек разорится и будет вынужден переехать в менее престижный регион.
– Значит, так и будет.
– Неужели вам не жалко хотя бы его дочь? У нее здесь наверняка есть друзья и любимые места, и любимые люди. Вы разлучите ее с ними из-за своей гордыни?
Наставник пытался подцепить Джека на крючок жалости – уловку, на которую попадаются чувствительные люди и которую проигнорировал Джек.
– Отнюдь не моя гордыня тому виной. Они смогут сюда вернуться, когда уеду я, на что рассчитывают многие другие торговцы, покинувшие Лапре. Или же ее отец поступится своей гордостью и придет просить извинения сам, а взыщу я с процентами.
Наставник покачал головой.
– Вы неисправимый гордец, маркиз, но такова ваша кровь.
***
Ранней весной на озере Тейт расцветали голубые кувшинки. К этому времени Лапре оживился: многие графы, забыв про бойкот, объявленный маркизу Вайрону, устремились к параду Падающих звезд, который должен был начаться в конце марта, когда распустится последняя кувшинка.
– Почему парад Падающих звезд необходимо всегда высчитывать? – спросила я в один из дней, когда у дома Наставника, подбиваемый светскими приличиями, остановился очередной граф. – Разве он происходит не каждый год?
– Не каждый. У парада Падающих звезд нет определенной периодизации.
– Почему?
– Вы не поймете, – улыбнулся Наставник. – Хоть вы и умны, имеющихся у вас знаний недостаточно, чтобы понять космос. Для этого вы слишком юны.
– И все же?
Наставник Фирр некоторое время молчал. Он не был скуп на слова и всячески поощрял наше любопытство, хоть и считал его следствием праздности, в которой мы проводили свободное время. Знания о мире, которые давал Наставник, не имели прикладного смысла. Астрономия, преподаваемая в Амбреке, ограничивалась изучением положения звездных тел, те же знания, которыми владел наставник, были из области некоей сложно доказуемой науки, находившейся на стыке астрономии и естествознания. Все, что он рассказывал, чему учил, воспринималось нами не иначе, чем философский диспут о том, что может случиться при условии, что исходные данные верны. Как метафизик, не имея представления о составе и происхождении души, строит свои догадки исключительно на изучении собственного мироощущения, так и аксенсоремцы изобретали космос, исходя из наблюдений за небом.
– Это все Лакмен, – сдался Наставник.