Это была милая аллегория в пастельных тонах. Четверо детей в саду среди лилий. Мальчик и девочка, оба черноволосые в простых хитонах, с тонкими серебряными венцами на головах, держат на коленях совсем еще детей, маленьких златокудрых девочек, нарисовать которых художнику стоило большого труда – это выдают их живые глаза, румянец, немного взбившиеся, местами распустившиеся и потемневшие кудри. Старшие дети, похожие, как близнецы, прислоняются друг к другу плечами, их руки и бедра плотно соприкасаются, и невозможно представить, чтобы за белой тканью хитонов они не держались за руки. Головы обоих склонены друг к другу, как тяжелые бутоны, и бледные лица кажутся такими же прозрачными и нежными, как растущие вокруг лилии. Большие синие глаза девочки наполнены спокойствием и светом, на ее плече висит фибула в форме луны – зеркальное отражение месяца, приколотого к плечу брата. Мальчик кажется недовольным, но недовольным отдаленно, будто это выражение до того было ему привычно, что уже впиталось в его черты и даже в моменты радости не покидает своего места. Златовласые девочки с заколками в форме солнца и звезды, теряющимися в волосах, соприкасаются голыми пухлыми ножками и вместе с придерживающими их руками смыкают кольцо, в котором оказываются нежные детские лица. И это кольцо замыкает в себе весь смысл картины и запечатывает внутри тихую радость, оставляя снаружи среди траурных лилий, за призрачным замком и полупрозрачным месяцем стеклянную тоску, так некстати наряженную в золотой багет.
– Ах, так вот оно что, – вздохнул Наставник, бегло взглянув поверх моего плеча. – Не знал, что мы говорили о ней. Прежде Сол не давала выносить «Аллегорию рассвета» из дворца.
– Разве это не?..
– Пойдемте, маркиз, – Наставник устало отмахнулся и, не кинув больше ни одного взгляда на картину, двинулся дальше. – Вы еще не все посмотрели, а я порядком устал.
***
Поместье Турбон, в прошлом часть королевской резиденции, Вайрон арендовал у герцога Грёз, состоявшего в дальнем родстве с Фэлконами, но настолько дальнем, что историки продолжали спорить, в каком году и при каком правителе ветвь Грёз отделилась от королевского дома. Герцог Грёз был человеком прагматичным, дальновидным, хватким, проще говоря, он был скорее дельцом, чем патриотом, поэтому, когда Королевский совет в ответ на просьбу Вайрона принять меня предложил ему снять дом самостоятельно, герцог обратился именно к Грёзу. Грёз, пользуясь случаем, сначала потребовал весьма высокую цену за свою услугу, а после внезапно передумал и согласился отдать одну из своих лучших резиденций просто так, в угоду «дружбе», что ставило герцога в положение должника, которое, впрочем, ничем его не обременяло. Герцог Вайрон никогда не зависел от таких эфемерных условностей, как дружба и долг (в том значении, которое употребляли эти слова при дворе), и отказывал в любых личных просьбах, если они не вязались с его планами. Во всем остальном, особенно связанном с деньгами, он не отказывал – его положение этого не позволяло.
Тот факт, что поместье считалось именно арендованным, позволял Джеку распоряжаться им на свое усмотрение, однако он по натуре управителем не был и хозяйством не интересовался, пока у него на столе была вкусная еда, а в комнатах убрано. Лишь один случай заставил его ненадолго пересмотреть свое отношение к внутреннему укладу поместья Турбон.
Джеку нравилось рисовать. Обнаружив в себе незаурядные способности еще в то время, когда мы заканчивали придумывать язык жестов для Альфреда, он полюбил рисовать, потому что человек любит делать то, что ему легко дается. Особенно долго и кропотливо он работал над пейзажами, слегка оживляя их присутствием тени человека, что создавало некую иллюзию момента, заставляя наблюдателя ожидать прихода героя картины, забывшего на ней корзинку для пикника, ленту, запутавшуюся в ветвях деревьев, или мячик, неожиданно выкатившийся из-за края листа. Самих людей он не рисовал: на то было мало сноровки и желания. Спокойная, тихая набережная Лапре была точно создана для его эскизов. Садясь полубоком к берегу, чтобы внезапный порыв ветра не сдул с колен наброски, Джек рисовал, как вслед за каменистой полосой пляжа вьется узкая лента моря, разделявшего Лапре и Хлой, а на том берегу плотной застройкой возвышается город, чьи дома, осененные солнечным светом, казались песочными замками, а сверкавшие окна всевозможных форм – перламутровыми раковинами. Джеку набросок казался пустым: ему не хватало какой-нибудь лодки или покрытого рябью отражения в воде, он раз за разом пытался вписать что-то новое, но постоянно исправлял рисунок, и бумага местами начала линять. Иногда он до того глубоко уходил в свой набросок, что не замечал, как съедал весь кулек с мелкими леденцами, которые Альфред приносил каждый раз, возвращаясь с рынка.