Я сидела перед тяжелым нарядом, осторожно перебирая его подол. Черные вкрапления бисера и стекляруса волнами переливались в руках, и красная парча была точно свежая кровь. Белый лиф был искусно расшит красными розами, в центре которых перемигивались созвездия рубинов. Платье было мне не по размеру. Женщина, которая должна была его надеть, была чуть ниже меня и куда тоньше. Должно быть, она была невероятно красива, раз сам герцог ухаживал за ней.
Я продолжала теребить юбку, разгоняя по подолу черные волны.
– Тебе нравится? – прогудел голос герцога.
Я обернулась. Вайрон стоял, прислонившись к столбику кровати, и в упор смотрел на меня. В его взгляде не было ни отчуждения, ни порицания, ни насмешки, только привычная заиндевевшая усталость.
– Оно очень красивое, – признала я, поднимаясь. – Это платье для вашей избранницы?
Герцог склонил голову набок, не торопясь отвечать.
– Она будет на празднике? – не вытерпела я. – Я бы хотел с ней познакомиться.
– Она мертва.
Я открыла было рот, чтобы принести дежурные соболезнования, но так и не осмелилась что-либо сказать. Да и что тут вообще скажешь? «Мне очень жаль»? «Сожалею о вашей утрате»? Все это уместно говорить, когда дело касается чужого человека. Но это была возлюбленная моего приемного отца, разве могла я бездумно говорить о ней?
– У-у платья очень красивые рукава, – промямлила я.
– Да, – спокойно ответил герцог. – У нее были красивые руки. Мне бы не хотелось, чтобы кто-то их касался, когда будет погребение.
Я стыдливо отвела взгляд. Откровенные разговоры с Вайроном пугали меня больше, чем ссоры. Его бездонное сердце было закрыто на тысячи замков, и каждый из них был неприглядной болезненной тайной. Я, самая близкая ему во всем, не знала ничего о его прошлом, в то время как он знал обо мне даже то, чего не знала я сама.
– Это мать Роберта?
– Нет.
Я откашлялась, смутившись.
– Как ее звали?– неуверенно спросила я, стараясь избавиться от неприятного чувства, которое всегда будило во мне имя Роберта, ведь с годами мы так и не нашли общего языка.
– Нимфея.
– Это имя рода?
– Нет, – герцог нежно улыбнулся, глазами скользя по широким рукавам платья. – Просто имя.
Мы постояли так еще некоторое время прежде, чем я решилась опустить чехол.
– Не стоит так переживать, Джек, – Вайрон всегда легко читал людей по тем порой неуловимым изменениям вокруг человека, когда лицо его оставалось спокойным, но распиравшие грудь чувства заряжали воздух.
– Но… Я не знал, что у вас была возлюбленная.
«Возможно, я думала, что вы слишком черствы, чтобы испытывать к кому-либо любовь», – добавила я про себя.
– У всех нас есть люди, которых мы любим или любили, Джек, – герцог придвинул стул и продолжил смотреть на закрытый чехол.
Он тосковал, но не горевал.
– Ты знаешь о традициях захоронения в Йолле?
Йолл – небольшая страна у Драконьего залива. Жившие в ней люди имели странные, во многом жестокие и бессмысленные ритуалы и традиции, заимствованные у жителей Дальних земель еще до Северной войны. В некоторых семьях, ведущих свое начало с самого Переселения, сохранились каннибализм и жертвоприношения. Вопреки частому заблуждению, будто наклонности сердца отражаются в чертах лица, девушки из Йолла были хищными по натуре, но очень красивыми. На их привлекательную экзотическую внешность покупались многие несчастные купцы и лорды. Кому-то везло, как лорду Делену, кому-то не очень.
Так и не дождавшись моего ответа, герцог сказал:
– Она давно умерла. Тело ее бальзамировали, и теперь пришло время захоронения. Я не могу предпринять такое длинное путешествие сейчас, но надеюсь, что она меня простит.
На следующий день мы переехали в Карт-Бланш, где должен был состояться прием. Герцог предложил мне принять участие в подготовке к торжеству, и я получила возможность выслушивать доклады приходящих людей рядом с Вайроном. В то время подготовка к празднику была не единственной головной болью. То и дело Бозен приносил письма из Совета, приходили и уходили доносчики, под конец дня голова трещала, как спелый арбуз. Первое время я старалась вникнуть в суть того, о чем переговаривались герцог и камердинер, но даже с высоты элитного образования Академии мало что понимала. Следя за Вайроном день ото дня, я стала различать на его однообразно непроницаемом лице тени недовольства и скуки.
Герцог, как и любой человек, проработавший в парламенте не одно десятилетие, редко проявлял свои эмоции. Подобно театральной маске лицо его выражало либо снисходительный интерес, либо крайнюю степень задумчивости, любые другие эмоции ложились налетом на его лоб, испещряя его узорами мелких морщин. Одни лишь руки – цепкие и беспокойные – подчас верно отражали его настроение. Но в один день он стал удивительно раздражительным и нервозным. В холодной манере отругав служанку, написав императору письмо довольно оскорбительного содержания (которое после сжег Бозен) и отказавшись принять посетителей, которым было назначено на этот день, герцог бросил на стол пачку писем и откинулся на кресле, крепко сжимая подлокотник.
– Вы ждете кого-то? – я вышла из тени стеллажа.