Я с удивлением смотрела на Роберта и не узнавала его: лицо было то же, та же фигура и тот же рост, но что-то после этих слов в нем неуловимо изменилось и для меня, и для него самого. Я не замечала, как сильно он вырос, пока он сам об этом не заявил. Да и все мы выросли, и уже не были теми детьми, которые встретились в Монштуре; с ними нас роднили лишь воспоминания, и мы скорее помнили о том, что были теми детьми, чем являлись ими. Я вдруг поняла, что была единственной, кто по-прежнему смотрел на мир сквозь призму детских обид, кто, не изменившись сам, не ожидал изменений от других и в том ошибался. Когда мы вырастаем, в нас так мало остается с детства, что даже старые приятели, случайно встретив нас на улице, не протянут руки, неуверенные в знакомстве, и только мнимая схожесть черт заставит их вспомнить старые игры, но вспоминать они будут не о вас, – ведь вы уже изменились – а о том ребенке, который скрашивал их досуг, и скучать будут тоже не по вам.
Удивительно ли то, что семья знает нас меньше, чем случайный знакомый? Мы существуем в определенный период времени: еще мгновение назад мы были одни, мгновением позже мы уже другие, но это изменение остается для наших родных и близких незамеченным, потому что они по собственной воле или по долгу родства продолжают оставаться рядом и помнить вас таким, каким вы были, а не таким, каким стали. Случайный знакомый, не зная ничего о портрете вашего прошлого «я», является единственным, кто способен отразить вас сегодняшнего.
Если бы мы росли вместе, я бы никогда не узнала, что Роберт изменился, потому что у него бы не было причин доказывать мне это – он бы думал, что я уже об этом знаю. Если бы мы росли вместе, я бы не узнала, что пришла пора меняться мне самой.
– Я… И ты прости меня, – сбивчиво сказала я, – если я сделал что-то не то.
– Хорошо, – Роберт отвернулся к окну, скрывая лицо.
Берек не понимал, куда себя деть: неловкость неожиданного откровения тем более сильная, что ни я, ни Роберт не могли ничего сказать (я – потому что усваивала новую картину мира, Роберт – потому что был до того смущен, что почти не мог дышать), придавила и Берека, внушив ему неожиданную разговорчивость: слова будто бурлили у него в горле и вырывались нескончаемым потоком разрозненных мыслей. Он что-то спрашивал, и мы бездумно соглашались, он смеялся, и мы осторожно смеялись в ответ, хотя улыбка едва трогала наши губы. Берек путался в рассказе, но настойчиво продолжал говорить, заполняя своим голосом пространство и время, которое нам требовалось, чтобы примириться с новыми собой.
В бессвязной речи Тонка вдруг проскочил Монштур, и мне почудилось, будто руку уколола призрачная снежинка, занесенная ветром воспоминаний. Руки до сих пор помнили липкий холод промокших от пота и снега перчаток. Сколько лет с тех прошло? Только пять? Но на самом деле эти пять лет были вечностью между той, кто глубоко дышал морозным воздухом, и тем, кто сквозь годы тянулся к ней сегодня. Она, оставшаяся там, далеко-далеко, за стеклянной завесой прозрачного льда, вечно счастливая и вечно беззаботная, и я, за один день проживающая десять, никогда уже не будем похожи.
– А знаете что? – я тряхнула головой, прогоняя опустошающую задумчивость. – Почему бы нам не собраться во дворе Монштура? Снова. Вместе.
***
То был край восходящего солнца. Именно здесь, размыкая горизонт Лазурного моря, оно поднималось, устремляясь к равнинным полям Нижнего мира, карабкаясь по пугающим зубцам Чернильных гор. Подобравшись к Вороньему гнезду, выдающемуся над бескрайней синеокой пучиной, заря ненадолго замирала, заглядывая в потускневшие окна заброшенного замка, и только убедившись, что внутри никого нет, ползла дальше, соскальзывая и замирая на черных скалах, обнимавших замок. Ночная тень предрассветных сумерек рассыпалась в пыль под натиском света, и отползала назад, стекая в стыки башен, через стекла окон просачиваясь внутрь заброшенного замка. Едва зацепившись за самую высокую башню Вороньего гнезда, солнце уже тянулось к зеленеющим крышам Нефритового пика, и, вырывая себя из колыбели Лазурного моря, переваливалось за Северные столпы. Сокрытая тенью скал долина, чьи узкие горные тропы, привлекавшие взгляд луны, сияли спокойным тусклым светом, еще спала, когда из-за ступенчатых вершин вдруг проливалось золото. Как лава, оно растекалось густой, обжигающей волной, спугивая животных и птиц, неявным предчувствием нового дня пробуждая к жизни раскинувшиеся внизу города и деревни, рассеивая ослабевший к началу дня неясный свет люминесцентных камней, которыми была выложена Королевская дорога от Нефритового пика до замка Мортиферо. Прибивая туман к земле, солнечный свет стремительно затоплял долину, пробуждая ото сна ликорисы Багрового пика, выдавливая из витражей Аффиля разноцветные пятна. К тому времени, когда стекавший с крыши замка Сельвиров золотистый свет встречался с волнующимися у лестниц призрачными водами, долина Мортема оживала, и начинался новый день.