Однажды вечером, когда они пожарили жареным козлом (Ходя всё-таки уродился охотником), атаман заметил, что Вовкулака, посбирав обглоданные кости, нищечком выскользнул из землянки. Ну, вышел — то и вышел, мало чего ему закалило, однако прошло с полчаса, а Вовкулака не возвращался. Ворон и себе выглянул на улицу.
Смеркалось. Стоял такой мороз, что слипались ноздри. Снег трещал под ногами. Ворон, нагледев след, подвинул подошвами, словно лыжами. Но шаркать пришлось недолго — по первому же кустарнику он остолбенел. Там, где кончались человеческие следы, атаман увидел большого пепельно-серого волка, который крушил кости дикого козла. Унюшив опасность, зверюка перестал щелкать челюстями и повел головой в сторону кустов, за которыми спрятался Ворон.
Загривок его ощетинился, пасть оскалилась белыми клыками.
Атаман отошёл к землянке, так и не увидев Вовкулаку.
Чертовщина! Если бы Ворон верил в суеверия, то подумал бы, что парень перевернулся у волка… Он вспомнил волчука, которого Вовкулака в прошлом году прикормил возле их землянок. Неужели сероманец нашел своего благодетеля на новом месте? Но почему Вовкулака выходил к зверю тайком? И где он сейчас?
Казаки после дичи вкусно отхлебывали чай, настоянный на ежевичных дубчиках, и хвалили охотника Ходю. Когда в землянку вкатился Вовкулака, на его красном, припеченном морозом лице блуждала загадочная улыбка. Довольно потирая ладонями, он сел рядом с атаманом, и тот почувствовал, как в нос ему ударил кисловато-едкий запах волчанки.
В конце февраля спали морозы и лес терпко запах по весне. Во время оттепели несколько дней сеялась морось, которая почти слизала снег — теперь он кое-где белел между деревьев отдельными островками.
В начале марта из-под тех островков полезли первые подснежники, деревья взялись почками, березы пустили сок.
Это уже была весна.
Никто не выглядел ее так, как они, никто не любил ее сильнее их.
Однажды утром за озерцом, где начинался густой ельник, послышались странные звуки — там кто-то бормотал, фыркал и шепеляво посвистывал. На поляну из-за деревьев и гуща высыпала целая стая красочных петушков. Распустив крылья и пестрявые хвосты, они кружили друг вокруг друга, прохаживались то боком, то околяса, угрожающе квоктали, а потом, как и положено петухам, затеяли драку.
Так начали свои токовые грища тетерева, которые тоже любили лесную глухомань. Они с джинджуристым вприпрыжкой нападали друг на друга, ворохобились, ударялись грудью, губя перья, яростно скрещивали клювы, но не так, чтобы убить соперника, а чтобы показать себя перед самкой, какие они красивые и дужи.
Пьяные от любовных кутежей тетерева даже не услышали свистую стрелы, которая неожиданно пронзила самого большого драчуна, и только тогда, когда он перевернулся мертв, они испуганно захлопывали крыльями и вслепую шугнули между деревьев, сбивая наземь сухие ветки, шишки и глицуны.
Но через некоторое время петушки вновь собрались на токовище.
И снова в воздухе свистнула стрела.
Когда Ходя занес в землянку пять тетеревов, ребята не поверили глазам.
А Черный Ворон сказал, что пора садиться на лошадей.
За зиму ребята так издевались, что весной 23-го погуляли во что бы то ни стало. Даром что из всех ушедших на зимние квартиры вернулся лишь Василинка — безусый паренек, похожий лицом на девочку. Того и Василинка, а не Василий. Было ему од силы шестнадцать, а может быть, еще меньше, разве допросишься?
Василинка упорно отмалчивался, потому что я еще в прошлом году отговаривал его от лесной жизни, говорил, чтобы он приберег себя на будущее, но парень затянулся: не примете в отряд — сам буду воевать.
Он приехал к нам, как настоящий казак, на ухоженном чалом коне, при оружии, в завеликой полосовой шапке-кубанке с кожаным верхом, которая часто съезжала ему на глаза. Василинка был незаменимым для нас разведчиком и вестовым, мог продвинуть своего интересного носа в самую маленькую лазейку. Бедясь, что «у него, бедного, украли корову», или «напитывая работу», он смело, да еще и с претензией, заходил в любое советское учреждение, на сахарную или железнодорожную станцию и выведывал все, что надо. А когда уже заходил слишком далеко, то вместо того, чтобы арестовать понозу, от него просто отмахивались: «Ану, сапляк, праваливай атседа».
На этот раз Василинка тоже повернулся к нам не только на лошади и в кубанке, но и со списком коммунаровских кооперативов и графиком движения поездов на перегонах Цветково — Шпола — Сигнаевка — Христиновка — Завадинцы.
Еще в марте мы без труда взяли кассы Лебединского и Носачевского кооперативов, а в начале апреля под Шполой и Сигнаевкой перепинили два поезда, где в почтовых вагонах нашлось немало путного крама. Особенно нам понадобился лантух синих диагоналевых галифе с красными кантами (к сожалению, до них не было кителей), предназначенных для какого-то милицейского отдела, но мои ребята уже так обносились, что милиционеры пусть прощают.