Василинка пришел через два дня и сказал, что на станции стоит отдел железнодорожной охраны из двенадцати человек. Кроме того, Фундуклеевку патрулирует дорожная милиция. Есть там, конечно, и уполномоченный гепева[54]. Заседает в комнате с табличкой «Дежурный по станции».
Ночью мы перешли к сосновому бору, который подступал к станции, однако наведали «бабушку Фундуклеевку», когда развиднилось. Сделать это затемная было бы еще удобнее, только тогда наш визит не получился бы столь официальным. Пока мои ребята разоружали охранников в пристанционной кассарне, я заглянул в «дежурного по станции» и попросил не волноваться, ведь наша банда фиктивна. Мы, сказал я, только притворяемся нападением, чтобы иметь добрую молву, поскольку нам нужно доверие бандитов, которые еще скрываются в близлежащих лесах. Мы ведь их вылавливаем. Наш спецотряд сформирован органами ГПУ, но об этом не должна знать ни одна душа, кроме него — «дежурного по станции».
— К сожалению, мы вынужди и вас обезоружите, — сказал я, освобождая его кобуру от килограммового бремени (именно столько весит парабеллум со всеми патронами). — И документики пожалоста.
«Дежурный по станции» оказался довольно сообразительным, хотя внешне мне не понравился. Людям, у которых челюсти шире лоб, я никогда не доверял.
— Пачему мэня никто никто предупредил? — глаз чекиста забавно дернулся. Сначала даже показалось, что он, сукин сын, мне подмигивает.
— Это строжайшая тайна. Никто не должен засомневаются в подленности нашей банды. Вы мэня поняли?
— Говорится, да.
— Тогда делит мёня внимательно.
Чтобы все было похоже на правду, я наставил на него наган и велел позвать начальника станции и кассира со всеми имеющимися в кассе деньгами. Его глаз снова забавно дернулся, но сукин сын приоткрыл дверь и окликнул:
— Ледяев! Капула! Ка мнэ!
В комнату они вкатились вместе и, угледев «бандита» с наганом, все поняли. Кассир Капула быстро принёс брезентовую сумку из деньгами.
— Вы можете дать нам расписку в том, што забрали деньги? — вдруг спросил чекист.
— Канешно, — сказал я. — Дайтье карандаш и бумагу.
Я сделал это с большой радостью. Письменно засвидетельствовал, что кассу реквизировал сотник Метель, поскольку среди шкурников деньги ходят и на том свете.
Прочитав расписку, чекист посмотрел на меня, как пёс на отруби.
— Вы что, издеваетесь?
— Пожалов, да, — сказал я и, достав из ножен австрийский тесак, резонул по телефонным проводам.
— Вы наступающей бандит, — «подмигнул» мне сукин сын.
— А ты сомневался? — Я вогнал тесака ему в левый нагрудный карман. Он неуклюже сполз со стула на пол.
Начальник станции и кассир подняли руки.
— Служащих мы не трогаем, — объяснил я. — Если не будете показывать нос на улицу, то будете живы.
А на улице все происходило быстро и слаженно: казаки не только разоружили охрану и милицию, но успели уже всех раздеть и, как овец, загнать в пристанционный амбар с зарешеченными окошками. Сделали это без единого выстрела. Под стеной остался в луже крови командир охранного отдела, который «ние понял» приказа Вовкулаки.
Прихватив кое-что из вещей и провизии, мы лесом отошли под Новую Осоту. Здесь, как в лучшие времена, я выстроил отряд и объявил благодарность «за взятие станции Фундуклеевки». Казаки взбодрились, да вскоре разгорелся и спор. Бегу не мог смириться с тем, что мы не истребили охрану станций. После смерти брата им трясла жажда мести. Его поддержали Ладим и Неверующий Фома.
— Ребята, — сказал я. — Теперь другая война. Отвага не должна упиваться только кровью.
Ладим, будто ничего не слыша, медленно затянул:
Когда я впервые услышал од Ладыма эту песню, был уверен, что он ее придумал сам. Уж нет — Ладим сказал, что этой песне уже сотни, может, и тысяча лит. И вот получалось так, что кто-то через столетие подсказывал мне, как действовать дальше. Иди в Лебединский лес, приказывал он. Вскоре жатва — и большевики снова попрут грабить крестьян. Иди и препятствуй им как только можешь.
Ладим знал, что и для кого поёт. Поэтому он никогда не допевал эту песню до конца. Потому что то, о чем там пелось дальше, свершилось сотни, а может, и тысячу лет назад:
Вскоре мы уже были в Лебединском лесу. В июле — августе сгорели канцелярии не одного волисполкома, где составлялись списки о налоговой повинности. Как ото волос на голове, так был сочтен и каждый колосок крестьянина, над душой которого и дальше стоял красномордый продотрядец. Поэтому, как только выпадал случай, мы охотно учили этих упырей вместо хлеба есть святую земельку. Один только Ладим вышил на своем шлике семь красных крестиков. Но и нам становилось тесно в лесах.
Ударные группы гоняли нас с места на место. Выскальзывать из облав становилось все труднее. Иногда спасались только Божьей помечей.