Того августовского к вечеру ничто не предвещало беды.
Они тройкой — Ворон, Вовкулака и «дикий» Гриц — переезжали плотину над ставом, лежавшим в широкой котловине недалеко от деревни Крымки. Было так тихо и спокойно, что Вовкулака предложил искупаться. Он давно расхристал на себе белый милицейский китель (подарок «бабушки Фундуклеевки») и действительно был не от того, чтобы освежиться в ставочку после целодневного «патруулирования дорог». Ворон еще не успел ему возразить, как по ту сторону луговины, за ставом, в небольшом перелеске заржала лошадь. Вслед за тем ржанием бахнули выстрелы, и из-за деревьев один за другим начали выскакивать всадники. Их было не меньше, как два десятка.
Ворон, не долго думая, сбил с карабина переднего, однако они с диким гиком неслись вперёд. Не было другого совета, как сбегать. Ворон, Вовкулака и Гриць погнали в сторону леса, в который было с полутора верстов. Выхватившись из котловины наверх, они уже видели его темную стену. Но преследователи не отставали. Их галайканье становилось чемраз громче, выстрелы ближе.
Когда в лес зоставалось шагов из двести (лель, такое уже было!), вдруг полетела сторчма Вовкулачина Тася. Пуля попала ей в белую «чулку», и Тася так упала с разгона, что с жутким ржанием ещё долго сунулась по траве, а Вовкулака, вылетев из седла, катился впереди неё.
Ворон резко остановил Мудея, аж тот встал на дыбы. Дальше все состоялось, словно в страшном сне, когда нельзя ни во что вмешаться и ничего изменить. Вурдалака вскочил на ноги, выпрямился и, обестяжеленный, повернулся лицом к врагу. Ворон увидел, как на его белом милицейском кителе — как раз между лопатками — расплывается красное пятно. Пуля, попав в грудь, вышла навылет. Вурдалака, заточившись, ухватился за высокий малиновый чертополох. Зажал в горсти острое колючье, да боли уже не почувствовал. Он упал навзнак с малиновым цветком в руке.
Это был тот случай, когда нет возможности вынести товарища с поля смерти. Всадники мелькали так близко, что, если бы не граната, шанса на побег бы не было. Оглушив передних, Ворон пустил Мудея навскач.
Гриц уже ждал его на опушке леса, еще чуть — и атаман скроется за деревьями. «Червенцы» знали, что в лесу им казаков не достать, поэтому все вместе, словно по команде, спешились и открыли огонь «с колена». Пуля Ворона все-таки задела — черкнув по главе, содрала кожу до кости. Да он уже был в безопасности.
— Господин атаман… — услышал испуганный голос Грица. — Вы живы?
— А ты как думаешь?
— У вас кровь на лице.
— Не бойся, — сказал Ворон. — Я твердоголовый.
Он одырвал от парусиновой рубашки рукав, вытер им рану, лицо, а тогда перевязал себе голову. Сделал это так ловко, как будто обматывался рукавом каждый день. Внял: не слышно ли погони? Та услышал только тихое всхлипывание.
— Гриша, ты что?
— Нет Вовкулаки…
— Нет.
— Нет нашего бунчужного… Как теперь нам без него? Он же был… был душой…
Гриц вспомнил, как Вовкулака целовал знамёна, которого он, «дикий» Гриц, хранил в Холодном Яру, и ещё сильнее расплакался.
— Плач, казачье, — сказал атаман, глотая соленый клубок. — Плач, не стесняйся.
В лесу быстро темнело. Ворон сидел под деревом и курил уже третью сигарету.
— Чего мы ждем? — спросил Гриц.
— Увидишь.
Гриц понял. Они подождали, пока всядется ночь, а тогда тихо выбрались на опушку леса. Над полем было светлее. «Червенцы», видно, давно потрюхикали праздновать победу.
На том месте что-то вроде чернело — похожее, там лежал убитый конь, однако у Ворона появилась легонькая надежда: а вдруг? Он оставил Гришу на опушке, а сам уехал в поле. Нет, Вовкулака забрали. За убитого лешего им полагалось вознаграждение. А лошадиных трупов было два — того скакуна, что наскочил на Воронову «кукурузу», и…
Ворон соскочил на землю и увидел, что Тася ещё жива. Она лежала на стороне и тихо стонала.
— Тася… Тасенька…
Маленькая звездочка отражалась в ее большом, темном глазу. То дрожала слеза.
Ворон достал наган. Это единственное, что он мог еще сделать для Таси. Когда приставил дуло к уху, она все поняла и прищурила глаз.
— Догоняй Вовкулаку, — сказал Ворон. — Вам будет хорошо вдвоём…
Отвернувшись, он спустил курок. Ночью выстрел громче, чем днем. Мудей, сгромождавшись, отскочил в сторону.
Что его снова повело к Лящевому хутору?
Они с Грицем заехали туда ночью, и атаман отведал, что ни ветры, ни дожди не выбавили духа пожарища. Завели в стодолу лошадей и, сморенные, попадали на солому. Ворон лег на том месте, где когда-то расстилал бекешу. Снилось ему или привидялось? Малиновый чертополох… фиолетовый глаз лошади… холки белой груди… и мир… целый отдельный мир, где есть свои леса, долины, озера, благовония, дороги…
И увидел он чужую страну. А в той стране в большом храме, утопающем в золоте и хоралах, они венчаются с Тиной. Полно чужих людей: мужчины в сурдутах, женщины в длинных платьях. А он, опоздав, влетает в храм, как есть, в своем лесном облачении, увешанный гранатами; длиннющая сабля подпрыгивает на колесике, как когда-то у чернолесского атамана Облака.
«Крук! Крук!» — шелестят голоса вокруг.