Косуб не обзывался. Я подумал, что ему заложило уши — так бывает после хорошего боя, особенно когда ты пулеметчик. Мы быстро домчались к ольшанику, где нас поджидал с тремя лошадьми Фершал (остальное казаков Вовкулака повел запасным ходником через болото), я оглянулся к Козубу — «Приехали!» — и вдруг увидел, как он, поклонившись набок, сползает с лошади.
Я только теперь понял, почему Козуб не обзывался: его ранило сразу после того, когда он выскочил на Мудея, заслонив меня от пуль. Козуб продержался на коне, пока мы добрались до ольшаника, и вот теперь упал на руки Фершалу.
Мы увидели у него на спине два больших красных пятна.
— Ничего страшного! — бодро воскликнул Фершал и грустно посмотрел на меня. — Зарастет, как на собаке.
Я понял, что Козуб умирает.
Фершал отошёл к своей лошади по «дохторску» сумку. Тут оказалось, что Козуб ище при памяти. Кволой рукой он достал своего безотказного кольта и приставил дулом к виску.
Успел бы я помешать ему это сделать? Не знам. Мoжет быть.
Козуб еще застонал: Козуб еще застонал:
— Передайте Ярине… Скажите, что я…
Не доказав, он спустил курок.
Довкола как-то враз потемнело, на Ведьмину Пазуху упали сумерки.
Надо было торопиться. Я положил Козуба на лошадь перед собой, Фершал, подхватив «люйса», посмотрел на меня сквозь запотевшие стеклышки очков.
— А где же Сутяга?
— Погиб, — сказал я. — Убрать не было как.
Мы двинулись к запасному ходнику, ведя за собой осиротевших лошадей. Со стороны «красных фуражек» не слышно было никакого шума. Видимо, им тоже хотелось жить. Мы с Фершалом перешли болото и выбрались на сухое. Здесь нас ждали Вовкулака, Бегу, Ходя, Ладим, Василинка, Неверующий Фома, Цокало, Гриц, одноглазый Карпусь. Нас зосталось одиннадцать. О Сутяге я ребятам сказал то же, что и Фершалу, потому что, прежде чем сказать правду, должен был кое-что выяснить.
Теперь можно было и почить. «Красные фуражки», если бы и доискались нашего следа, то не пошли бы в топицу на ночь.
Здесь мы похоронили и Козуба, и Захарка. Похоронили в одной могиле.
Трудно было смотреть на Бижу, который прятал своего последнего брата. Он долго сидел возле него и не давал опускать в яму, где на дне уже плесневела вода.
— Ребята, — сказал я, — сегодня мы дали настоящий бой коммуне. Но какой ценой далась нам победа? Погибли два таких казака…
Потом я рассказал, как погиб пригладанец Метель, — пусть же утешатся души убитых ими… Когда отдал славу Козубову и Захарку, впервые увидел, как плачет Бегу. Казаки, пряча глаза, еще ниже склонили головы. Не знаю, был ли кто-то упорным, что я не упомянул Сутягу.
Той же ночью мы перешли в Топорный лес, а перед миром наведали нашего давнего приятеля лесника Гудыму. Я сожалел, что у меня не было пчеловодной маски, лишь бы явиться на его глаза в образе Веремия, о котором лесник наплел столько басен. Так что я пришел к нему с открытым лицом. Гудима упал на колени. Что-то лепетал о женщине, детях, но меня больше интересовал Сутяга. Гудима сказал, что Сутягу подговорил на предательство Чёрт — убедил, что это единственный шанс искупить грех перед большевиками и спасти себе жизнь.
— Действительно, — согласился я. — У вас обоих был шанс выжить.
Нож вошел ему под левое ребро, и Гудыма сконал мгновенно.