Однажды Неверующий Фома упомянул Филиппа Хмару, у которого он воевал в двадцатом. Фома, конечно же, не верил, что Облако погиб. Ребята говорили, что, когда Филиппа тяжело ранило, они ночью занесли его к сестре в Цветную. Там он якобы умер, и его похоронили в огороде. Но не таким был атаман, чтобы умереть — Фома своими ушами слышал од цветнянских людей, что Облако выжил. Сменил свою внешность — высмалил брови, остриг ресницы, которые у Филиппа были длинные, как у девушки, еще там что-то сделал со своим лицом и отправился в Крым. Там теперь и живет под чужой фамилией. Говорят, будто Филипов.
Я знал, что это не так, да что спорить с Неверующим Хомой?
Он бы все равно не поверил. С одной стороны, это было хорошо, что об атамане слагались легенды, однако вымысел с Крымом мне не нравился. Такие басни сеяли сомнение в целесообразности дальнейшей борьбы. Да если он, это сомнение, у кого-то появилось, его уже не развеешь. Он придирается к человеку, как неизлечимая болезнь.
— Думаю, что он выбрался в Донбасс, — подыграл я Фоме. — Туда съезжается столько неверного люда, что потеряться там легче всего. Под землей искать не будут.
Понял ли Неверующий Фома, что я благословлял его в путь?
Вскоре я убедился, что сомнение — болезнь переходная.
Поехать с Хомой на Донбасс вызвался и Ладим. Вдвоем все-таки веселее.
— Может, и ты приставай к ним? — предложил я Бегу.
— А что я не видел на том Донбассе? — удивленно спросил он.
Я, грешный, обрадовался. Любил этого парнишку. Пусть еще немного побудет круг меня.
Печально было смотреть, как Неверующий Фома и Ладим собираются в путь. Ладим долго крутил в руках свою шапку, лечил на шлике крестики. Последнего вышил в конце августа, когда на ссыпном пункте «погладил» кольбой по головке непослушного продотрядовца. Неужели всё это? Крестики расплывались в очах Ладима, он не мог их сосчитать и вместо того, чтобы гордиться будто стыдился своей шапки. А как величаться по ней, когда даже нельзя забрать с собой?
В одну ночь Фома с Ладымом поехали в Сигнаевку и договорились, кому сбыть лошадей перед тем, как пойти на станцию и сесть на поезд в той же Сигнаевке. Потом они по очереди подстригали друг друга, брились, примеряли «выходное» наряд, тамируя какое-то глупое волнение (Ладим, как брился, дважды порезался). А на рассвете мы провели их почти до самой Сигнаевки. Попрощались в поле.
— Если там не понравится — возвращайтесь.
— Разве что на весну, — вздохнул Неверующий Фома.
Да я чувствовал, что мы больше не увидимся.
Как это ни странно, но после прощания наш понурый Бегу заметно ожил. Может, из-за того, что нас зосталось только трое, он вдруг как будто проснулся. На последнем пределе появляется новое дыхание. Бегу даже предложил перепинить под Сигнаевкой какой-нибудь поезд.
— Слушай, май совесть, — сказал я. — Дай людям на Донбасс доехать.
— Действительно, — согласился Бегу. — Тогда что?
— То есть?
— Давай где-нибудь заскочим, если уж на лошадях.
Еще и не развилось, когда мы подъехали к артельной масличной, которая стояла за деревней. Это было небольшое кирпичное здание, зоставшееся от барской экономии.
Я вежливо постучал в дверь, но никто не отозвался. Погрюкал сильнее — то же самое. Бегу, не выдержав, сажался кольбой в небольшое, зарешеченное знадвору окно. Задзеленчало стекло.
— Кто там? — послышался за дверью испуганный мужской голос.
— Свои, открывай! — приказал Бегу. — Или тебя, чтобы разбудит, надо вбросят в окно бомбу?
Мне нравилось, что Бижу берет на себя начинание. Он был решителен и по мере сердит.
Олейник приоткрыл дверь, мы с Бегу, оставив Ходю у лошадей, зашли. Я сказал, что мы не причиним никакого вреда, но не прочь перекусить и одолжить немного масла. Какое там масло, — простогнало во тьме, — дожди не дали собрать подсолнечник, все догнивает на пне, вон даже пресс сухой. Когда он засветил гасничку, я увидел, что это молодой, жилавый комнезамовец в полосатой нательной матроске.
На столе «черствела» недоеденный ужин — кусок ржаной хлебины, изрезанное сало, квашеная капуста и три пирога. Возле выпитой до половины литровой бутылки стояло две рюмки.
— Где второй? — спросил я, разираясь по углам.
— Кто?
— Твой почарковец.
Он тоже посмотрел на стол, увидел две рюмки и понял, что лучше не отбрехнуться. Да вместо испугаться — смутился.
— Там, — кивнул он на дверь, что вели в каморку. — Я дам вам все, что надо, только туда не заходите.
Здесь даже твердоголовый мужчина догадался бы, кто там прячется, но осторожность — превыше всего. Кивнув Бегу, чтобы он не сводил глаз с комнезамовца, я осторожно приоткрыл ту дверь.
Ну, конечно, — на тапчане сидела полураздетая девуля и, словно жалкая кошка, светила на меня всполошанными глазами.
Мне даже показалось, что ее губы в сметане. Но вместо того, чтобы застенчиво застегнуть пазуху, она обеими руками сжимала револьвер.
— Не подходи, потому что застрелю! — засычала девуля.
— Дурочка, — сказал я. — Вы сейчас продолжите, но эту игрушку лучше дай сюда.
Я подошел и забрал у нее револьвер.