Повел глазами туда, сюда — и закляк. Под кустом, шагов в двадцати от меня, сидел огромный волк. Сидел он на задних лапах, белесым животом ко мне, и грустно смотрел темными узкими глазами в глаза мои. Холодок пробежал у меня за воротником.
— Это такой твой знак с того света? — шепотом спросил я.
Он как-то так по-волчьи повел писком вверх, словно хотел завить, однако не подал ни звука. Потом встал на четыре лапы, вернулся и поплентал в лес. Именно так — не пошел, а поплентал, потому что даже шествие у него было печальное и неохотное.
Сам не свой вернулся я в пещеру.
— Ну, сё там? — спросил Ходя.
— Ничего, — сказал я. — То лошади так чего-то. Бывает.
Ночью я снова увидел тот сон. Залитый золотом храм и наше венчание. Только холодно, было очень холодно в том храме.
Мне еще ничего, я в чумарке и белой бараньей шапке (конец длиннющей сабли едет на колесике), а Тина в тоненьком розовом платье. На пол падает перстень, но это меня уже не пугает.
Я знаю, это сон.
Когда мы встретились с Досей, я сильнее всего обрадовался спичкам. Сразу скрутил толстую сигарету, жадно затянулся. У меня так закружилась голова, что сперва и не разобрал, о каком погребе она говорит. Казано же — тугодум. Наконец-то второпал.
— Вдруг что, — сказала Дося, — за дверью будет лежать свеча.
— Какая же ты хорошая…
Я нежно её обнял.
После того, как у Мельничанских хуторов ударгруппа схватила конного гайдамака, командир сводного отряда ББ Орлов уже не сомневался: в Холодном Яру действует партизанский отряд. Верховой леший — первое здесь доказательство. Этот гайдамака также показал бы им спину, да подвел переутомленный конь — упал на передние ноги уже под самым самеским лесом. Бандит, видно, хорошо ударился о землю, так как не успел приставить револьвер к виску. Лучший боец ударгруппы Кукушкин выкрутил ему руку.
Когда командир Орлов поднял тяжеленькую котомку, лежавшую возле партизана, из дыры, пробитой пулей, посыпалась соль.
— Наканец-то! — обрадовался Орлов. — Теперь хоть ест каво дапрасите. Ты, Кукушкин, каналья, с ним панежней. Вишь, душа еле в телье.
— Загаварит ли? — усомнился Кукушкин, будто они поймали зверя.
— Нет таких людей, таварищ Кукушкин, в каторих не развязывается язык, — назидательно сказал Орлов. — Секрет толька в спосабье дастижения цели. Но сначала пусть аклемается.
В тот же день Орлов решил расположить отряд в Мотронинском монастыре и оттуда ежедневно выходить несколькими группами на прочёсывание леса. Сестрички, конечно, не очень обрадуются, но пусть стулят рты. Да скажут спасибо, что им вообще разрешено здесь остаться, да еще и открыть швею артель. Как на него, Орлова, так этих чернорясниц надо было давно разогнать всраной метлой. А после щазнения «сестры Ольги» прижать всех к стене, потому что еще неизвестно, чье здесь рыло в пухе.
Когда москали заняли монастырь, матушка Рафаила не сказала ни слова. Монахини сидели в кельях тихо, как мыши, боясь показать нос на улицу. Ну, это уже зря. Орлов строго запретил их обижать. Вечером он выстроил отряд во дворе монастыря.
— Таварищи арловцы! Надейся, вы не пасрамите честь нашево атряда. Каждый, кто нэ ваздэржит сваи плотскиэ папалведения, будёт строжайше наказан. Тэм болья, нам завтра рано вставят, — добавил Орлов, и все почему-то засмеялись.
Они три дня рыскали по лесным яругам, но не нашли никакого следа.
Орлов вымещал злобу на бандите. Кажется, тот и правда был немой. Биение не помогало. Да и не было уже на нем живого места. Вставляли пальцы в дверь, прижигали огнем. Гайдамака сичал, рыкал, корчился, но молчал.
— Ну, что ж, — улыбнулся к нему Орлов. — Ты нам таковой большье не нужен. Тепёрь мы тёбёт атрежём руки. Правольная, таварищ Кукушкин? Патом атрубим ноги, чтоб ты знал, как бегут по лесу. Ты ведь любишь бегать? Ну, вот и пабешь. Кукушкин, принёси-ка тапор и пилу, каналья!
— Не надо, — вдруг отозвался гайдамака. — Я скажу.
Орлов с Кукушкиным пораженно переглянулись. Как будто к ним заговорил камень.
— Нет, ты нам пакажешь! Сэйчас же. А если ашибёшься…
Орлов знал, что медлить нельзя. Пройдет шок — и бандит передумает. Надо мерщей отправляться.
Вот как оно бывает: ты сбиваешься с ног в самых отдаленных трущобах — «Да сколька ж их сдесь, етих праклятых оврагов, каналья!» — а банда затаилась почти под носом, в версте-полтора от монастыря.
Гайдамака шёл со связанными руками, «орловци» ехали верхом.
К Пасхальной горе подкрадывались как можно тише, да внизу у озера неожиданно заржала кобыла Орлова. Видно, захотела пить. Уж здесь под горой тоже послышалось ржание. Орлов сперва подумал, что то эхо, однако спохватился и замахал руками.
Гайдамака не солгал.
На короткую команду конники рассыпались в лавку, загибая крылья.
— Убегайте!! — вдруг закричал гайдамака. — Убегайте! Я измен…
Орлов выстрелил ему в голову почти в упор.