Той ночью Дося под землю уже не спускалась.
«Бесследное исчезновение нашего секретного сотрудники, внедренного в монашескую среду Матренинского монастиря, свидетельствует о том, что в этом районе до сих пор оперует банда. Считаю невозходимым немедно выслать в Холодный Яр отряд ББ и произвести операцию по истреблению бандитов.
Начальник Черкасского окротд ГПУ
(из рапорта начальника Черкасского окружного отдела ГПУ в Губернский отдел ГПУ от 26 ноября 1923 года.)
Негоже казаку жаловаться, но в конце ноября для нас наступили черные времена. Вернувшись в Холодный Яр, Бегу, Ходя и я осели в пещере под Пасхальной горой и уже рассуждали, кому доверить на зиму наших изможденных кузнечиков. Сошлись на том, что пристроим их на Мельничанских хуторах.
Говорю об охлявших лошадях, а о нас и молчу. С голоду мы шатались од ветра. Варили горсть-другую какой-то крупы, порой пекли замешанные на воде подпалки и тем и жилы. Ходынная охота лопнула — утки из озёр улетели, лины зарылись глубоко в ил. Косулю или зайца устрелить из лука непросто, а когда нет снега, нет следов, то и не старайся.
У нас закончилась соль, отсирела последняя коробка спичек.
Уже и не закуришь. Настоящая мука для казака, хотя на стены дерися. Тогда Бегу и поехал на Мельничанские хутора прикупить соли, спичек да, может, какой клуночек картошки, а заодно поговорить с «нашим мужем» о лошадях. «Наши люди» еще не перевелись по деревням и хуторам, хотя сказать, что они были рады нашим посещениям, — не скажешь. Да и кто мог ручиться, что вчерашний панибратчик не продаст тебя сегодня. Разве не так получилось с лесником Гудымой? И если бы только с Гудымой.
Но леший с ними, пригладанцами. Был у меня здесь неподалеку действительно верный человек, что вынес бы не только соли, а испек бы яйцо на своей ладони, только не хотелось ее, сердешную, тревожить. Не мог я перед ней кривить душой, потому и не оставил в дупле старой ивы ни одной известий, хотя обещал это сделать, когда вернусь в Холодный Яр. Совестно было потребляться ее добротой. Таково наше счастье — как ота подкова, что ее нашел Ходя в пещере. Выдлубил из земли, «Питкова, тькова!» — защебетал радостно, словно нашел свой талан; тогда землю обскребел, разглядел, а то не подкова, а человеческая челюсть.
Не менее интересный трапунок вышел с Ходей, когда мы жедали и не могли деждаться Бегу со спичками и солью. Прошел день, прошел второй, а он не возвращался. Гнусное предчувствие, как и голод, сосало под «ложечкой». Мы с Ходей порой только поглядывали друг на друга, а говорить что-то вслух не решались.
На третий день Ходя, потеряв терпение, взял лука и пошел искать удачи. Вскоре он вернулся… с убитой вороной.
— Ходя, — сказал я. — Это же ворона.
— Птаска, ко-ко, — ответил Ходя.
Дальше было еще интереснее. Он ту ворону не скуб, не патрал, а, выпустив внутренности, как-то так ловко ободрал с нее кожу вместе с перьями, словно чулок стянул. Потом отрезал окорочек и подал мне. Чтобы не обидеть Ходю, я взял вороньей ножкой — мясо на ней было красное, но чистое и свежее, ничем плохим не пахло.
Пока я присматривался к этой попаде, услышал, как Ходя уже пятнает. Он так вкусно вплетал воронятину, что я подумал: а какая тебе, мужская, разница, это ворона, или куропатка? Люди охотно едят горлиц, перепелиц, дроздов, ремезов, куликов, так чем за них хуже ворона? Ну, хорошо, пусть, может, не такая вкусная, пусть, может, мясо ее жестче, но какое это имеет значение, когда донимает голод?
В конце концов я съел тот окорочек. Не скажу, что с аппетитом, но и отвращения не испытывал. И вот что интересно: убеждая себя, что ворона ничем не хуже всякой гадости, потребляемой людьми, я даже не думал о том, что это мясо сырое и без соли.
А еще через день начал пролетать легкий снежок. Надо было что-то решать. Бегу вряд ли вернется. Если он и жив, то либо ранен, либо уже в лабетах чекистов. Скрута заставила меня всё-таки написать записку и положить в дупло старой ивы у Пасхального озера. Там, где весной цвела азалия… Нам бы хоть одну спичку, тогда можно было бы поддерживать жар в костре. Тогда можно было бы и закурить, ведь правду говорила когда-то моя птичка, что табак перебивает голод.
Моя птичка… Где ты теперь?
Вечером тревожно зафоркали наши лошади. Мудей и Ходын монгол-степняк рвались из поводов. Я попросил Ходю, чтобы он их, успокаивая, подержал за узды, а сам решил подняться выше на гору и разглядеть, или никаких чертов сюда не принесло. Стал там, прислушивался и вдруг почувствовал, что на меня кто-то смотрит.