Дося едва успевала за Варфоломеем, который время от времени повторял только одно слово:
— Слеза! Слеза!
Они дошли до просторной пещеры, в которой свободно дышалось.
Недалечко журчащая вода. Этот круглый каменный грот когда-то представлял собой языческое капище — посередине даже уцелел обложенный камнями жертвенник. Варфоломей, склонившись над ним, зажёг пропитанное лоем пакля, которое вспыхнуло высоким пламенем и осветило мрачные глыбистые стены. Одной стеной ручьём спадала вода, сбегая к каминному жёлобу, где терялась в круглой горловине.
Глыба, из которой бил источник, напоминала высеченное в камне скорбное женское лицо, и Дося только здесь поняла, о чем говорил Варфоломей. Слеза…
Как будто угадывая ее мысль, он выбросил вперед костлявую руку, которая обнажилась из-под широкого рукава хламиды, и воскликнул хриплым голосом:
— Слеза Богородицы.
Так назывался этот источник.
Потом Дося и сама ходила по тем пещерам, потому что знала: Варфоломей открыл ей эту тайну не для того, чтобы удивить. Она так же боялась тесных лазов, на нее так же давило подземелье, но Дося, пересиливая жутковатый жут, раз добиравшийся до источника.
И хоть в стенах той пещеры открывалось еще два ходника, которые дышали на Досю тысячелетней таиной, она не ступила туда ни шага. Да когда будет надо, Дося вздужает страх и пройдет все рукава лабиринта, даже если они действительно ведут вплоть до Жаботина. А пока у нее другая забота — все сделать для того, чтобы в этой пещере можно было перезимовать.
Молбы какая зверина, на зиму стягивающая к своей норе поживок и все, чем можно согреться, так Дося сносила в пещеру всякое добро. И как та зверина, она готова была перегрызть глотку тому, кто подглядит ее сокровенный соховок.
Одной ночью, взяв котомку муки, Дося тихонько вышла на улицу и снова подалась к погребу, что истуканов у вала.
Ночь была темная и холодная, после затяжных дождей низкие облака уже дышали снегом. Вняв темноте, Дося взялась за дверь погреба, как вдруг почувствовала, что у вала она не сама.
Сначала подумала: может, так вездесущий Варфоломей шатается здесь по ночам? Да потом сказала себе: нет. Холодное сквознячок войнул вне спины в Дохе. Так дышит опасность. Она вскользь отпрянула от двери погреба, хотя это уже ничего не меняло.
Если лихой глаз заприметил Досю, тогда всё пропало.
Она отбросила на плечи клобук, чтобы лучше прислушиваться.
Нигде ни звука. Оцепенев, Дося так вслушивалась в тишину, что у нее начало звенеть в ушах. Она убеждала себя, что то страх внушил подозрение, что здесь кроме нее никого нет, но и дальше не могла сдвинуться с места. И тут опять услышала, как оно дышит. То дыхание приближалось.
Дося прижала к груди котомку с мукой, чтобы не так было слышно, как гупает ее сердце. Совсем близко вынырнула цибата фигура монахини, и Дося даже в темноте узнала «сестру Ольгу». О рябой сексотке её предупредил ещё Ворон, хотя Дося и сама приглядывалась к ней. Крепкая, дебела, она притворялась причинной и часто «блудила» лесом. Вот и теперь среди ночи приблудила в погреб.
Какое-то время они напряженно всматривались друг в друга, зная, что на этой тропе им уже не разминуться.
Но Дося сказала приветливо:
— А посмотри-ка, сестра, что я нашла.
Расшморгнув завязку, она показала «сестре Ольге» котомку и, когда та наклонилась, швырнула ей межи глаза горсть муки. Нышпорка отшатнулась, заслонив лицо руками, и в следующее мгновение Дося вгатила её ногой в живот. «Сестра Ольга» перевернулась навзнак, та быстро вскочила на уровне. Пытая мукой, похожая на поторочу, она выхватила из-под рясы револьвер. Дося не любила револьверов. Грушковская казачка Дося Апилат любила саблю. Растерявшись, она заточилась и уперлась спиной в дверь погреба.
Господи, вот так по-глупому попасться! Вот так глупо погибнуть вместе со своей тайной. И от кого! От руки какой-то плевки.
«Сестра Ольга» подошла ближе, но расстояние держала осмотрительно.
— Падиме руки! И не двагайся, а то я сделаю тёбе ещьо адную дирку!
В ночной тишине её басовитый голос мог разбудить и мёртвого.
Из поддашья погреба неожиданно вылетел черный ворон. Залопотив крыльями над «сестрой Ольгой», он полетел себе дальше, но в тот миг хватило, чтобы Дося прыгнула. Она с такой силой зацедила «сестре Ольге» кулаком в голову, что сексотка полетела в одну сторону, а револьвер во вторую. Дося не любила револьверов, Дося любила саблю, которая никогда не давала осечки. Поэтому она даже не взглянула, куда залетела та цацка, и подскочила в сексотку, которая уже сводилась на ноги. Дося долбонула её в челюсть, однако, падая, «сестра Ольга» ухватилась за Досину рясу и они обе полетели на землю. Так и катились, оказываясь сверху то одна, то вторая, пока не остановились под валом. В это мгновение Дося как раз «оседлала» сексотку и, размахнувшись так, как будто в руке была сабля, рубонула ее по глотке.
Под ребром ладони громко и вкусно кавкнуло.
— Бывай, — сказала Дося. — И больше не блуди.
Труп она затащила за вал и там во рву присыпала землей.
Возле погреба нашла револьвер, подобрала котомку с мукой.