Птицын поколебался, рассуждая, что с этим делать дальше, — лестницы, по которой спускаются в погреб, здесь не было. Поставив лампу ближе к пройме, он заткнул парабелума за пояс, взялся руками за края проёма и свесился вниз. К земле зосталось меньше аршина, он вскочил наземь легко и почти неслышно. Медленно вытащил из-за пояса парабелума, выглянулся по сторонам, тогда еще раз повел глазами по углам. Как будто все спокойно.
Единственное, что здесь привлекало особое внимание, — это дверь. Очевидно, там, за дверью, были пологие ступенцы, по которым хозяева спускались в подземелье без лестницы. Птицын подошел к этому входу, прислушался, потом еще прислонился к двери ухом, однако ничего такого, что могло бы его насторожить, не услышал. Он взялся за ручку, слегка подергал дверь — нет, они были на таком засове, что даже не скрипнули.
Тогда, прежде чем подойти к столу, Птицын еще раз осмотрел все, что было в этом схроне. Позаглядывал даже в кадки с квашениной, в кадобы, кувшины, пощупал картошку в лозовом кошеле, словно там вместо клубня могла оказаться разрывная «кукуруза» или «мильсы»[18].
И вот он — уютный, самый сокровенный уголок бандитского схрона. Небольшой стол, ослинчик, а на столе — американская пишущая машинка «Ундервуд». Птицын быстро-быстро замыкулял глазами, в его птичьей головке уже родились строки оперативного донесения: «В результате упорных и для шлительных развыскных действий в самом горячем очаге Холодного Яра найдена бандитская типография».
Такое донесение ни в коем случае не было бы преувеличением, так как рядом с машинкой лежала целая стопка напечатанных листовок. Взяв одну и подойдя ближе к пройме, откуда падал скупой свет, он сразу распознал тот самым шрифт, которым были размножены призывы не верить московским палачам и их большевистской амнестии. На этой же, совсем еще свежей, известную Птицын прочитал:
Братья крестьян!
Русская потолочь совершила надругательство над нашей святыней — Мотриным монастырем. Кацапы-безбожники и жиды-анцихристы сняли церковные колокола, которые всех нас едили не только голосом Божьим, но и погуком к борьбе с московским нашествием. Они тяжело избавлялись над сёстрами обители, разорили Божьи храмы, сожгли колокольню. Но им это так не пройдет. Палачей ждет кара Господня и месть нашего оружия.
Братья крестьян! Не спите, убивайте, где только можно московскую нечисть. Кто еще дужой взять в руки оружие — идите в лес. Не верьте обещаниям москалей и христопродавцов. Не суньте голову в иго кацапщины! Самое большое наше восстание впереди —, еще повеет новый огонь из Холодного Яра! Слава Украине!
Птицын пробежал глазами видозву, сел на ослинчик лицем к двери.
Чёрный Ворон. Ага… «
Птицын также вспомнил, как приехал из Харькова в Кременчуг и там, на станции, увидел плакат: большая черная птица несет в клюве маленького красноармейца, скоцюбившегося в его когтях. И надпись: «Враг к тебе беспощаден. Оттомсти эму!» Более глупой агитки Птицын не видел. На призыв высмеять бандитов-атаманов, наслаждавшихся брать себе такие наёмники, как Орёл, Кибец, Ворон, Ястреб, некий художник-пришелепок ославил красноармейцев, что, словно немощные цыплята, попадают в когти повстанцев. Ну провинциальному маляру можно не удивляться, а куда же смотрели те, что заказывали агитку?
Лишь после замечания Птицына эти плакаты сняли. Сняли…
А если колокола сняли, то получается, нет уверенности, что они не зазвонят снова? От этой мысли у него самого закалатало в висках. Надо было что-то делать, что-то решать с этой подпольной типографией. Сбрасывалось на то, что спешить не надо, стоит подождать до утра, а может быть, даже и дольше, может быть, вообще надо последить за этим домом и тогда удастся выйти на целую подпольную организацию. Какая наглость — запустить типографию у него под кроватью. Ну, будет им типография, будет им новый огонь…