Интересно, что их матери Циля приказала позвать только младшего сына, хотя знала, что в лесу гуляют оба брата. Тот, ничего не сказав Вовкулаке, уехал в Звенигородку. То есть сказал, что проведает мать, а о Целе — ни слова. Ну, ни — то и нет. Но вернулся Куземко на место постоя, как пьяный. Что выпил — не слышно, только какой-то не такой, как обычно. Что-то темное бродило в нем, мутило ум и сердце. Не знал тогда Вовкулака, что завела Циля и брата его в подвал под бакалейной лавкой Лихтера, только вместо того, чтобы допрашивать растащила свои похотливые варги, расстегнула на груди кожаную жакетку, сбросила розовые панталоны и уронила его в свою вареницу.
После того прошло сколько-то там дней — снова Куземко домой просится: помыться ему надо, переодеться, своих переведать. Грызло, как не было горячего дела, отпускал казаков в такой нужде, любил щегольных, говорил, что каждый должен иметь несколько пар запасного белья, чтобы не заводилась нужа. Но Куземко очень уж часто просился домой, аж недобрые мысли стали наведывать Вовкулаку. Пытает брата, как там дома, тот только плечами пожимает, мол, все хорошо, все по старинке.
А тогда началось: сперва карательный батальон наскочил на них в Поповском лесу, с трудом оторвались, потом «червонцы»[21] нащупали их в Демурино, пришлось сбегать на Мотринские овраги.
Переходя с места на место отряд Грызла попал в окружение около Топильного. Там они попались под такой гураганный обстрел, что кора слетала с деревьев, щепки летели межи глаза, пули хлопали о стволы и лопотали в гилле, как будто сыпались с неба. Сокли по ним с «максимов», ручных пулемётов, ружейные гранаты крушили деревья и пахали землю. Это уже было мертвое кольцо, из которого вырвалась, может половина казаков, рассеявшись на маленькие группы.
Достал тогда легкое ранение и Куземко. Вурдалака увидел его уже из наспех перевязанной выше локтя рукой.
Когда они вновь собрались под Гусаковым[22], Грызло, призвав отдельно старшин, сказал, что в отряде есть предатель. Это он присно наводит на них красных карателей. Пока мы его не обнаружим, сказал Грызло, нигде не нагреем себе места. Надо немедленно выставить караул из проверенных казаков, и никого не выпускать из лагеря. Обратить внимание на тех, кто будет проситься из леса или попытается отлучиться сам.
В Вовкулаки засосало под «ложечкой» — кто вызвал у него подозрение, так это Куземко. Когда Вовкулака вернулся с совещания старшин, брат сидел одинцом, приклонившись к дереву, и именно заканчивал заново перевязывать рану — один конец разорванного полотна держал зубами, а второй неуклюже затягивал левой рукой.
— Чего ты не пожедал, чтобы я помег? — спросил Вовкулака.
— Пустое, — отказал Куземко. — Там просто дряпнуло, к свальбе заживет.
— А ты что, жениться собрался? — как-то странно взглянул на него Вовкулака.
— Чего бы это? Так я да, к слову.
— Кость не задело? А то мог бы съездить в городок к доктору.
— А зачем мне дохтор? — насторожился Куземко.
— Как зачем? Филиц дал бы тебе укола, приложил бы мазь. А так… Еще и заражение может быть.
— Да будет, — сказал Куземко. — Тебе какое дело?
— Мне никакое, я за тебя думаю. Ты же знаешь, где живёт Филиц? Это там… между аптекой и бакалейной лавкой Лихтера.
— Чего ты ко мне пристал? — рассердился Куземко.
— Хорошо, не буду. Делай, как знаешь.
В ту ночь огней не жгли. Поужинали салом с ржаным хлебом и заключались спать на вымощенных из листатого ветвицах постелях. Вурдалака лежал рядом с Куземком, но не спал и уповика. Как тут уснешь, когда сказал ему почти прямо: я обо всем догадываюсь, убегай, брат, пока не поздно. А дальше посмотрим, что оно будет — сначала мне надо знать правду.
Куземка, видно, его понял, но еще выкручивался. Вурдалака слышал, как он неровно дышит, шевелится, как прыщикнул комарика у уха. Однако вставать не вставал вплоть до утра — того, чего так боялся Вовкулака, не произошло, и он уже грел себе хилую надежду, что зря так думал о брате.
…Мудей совершенно прижишил шаг, потом приличил, шевельнул надпечатленным ухом. Ворон и себе нашерошился: где-то позади на лесной почвеннике торохтела подвода. Он одъехал чуть дальше от дороги, подождал, пока та проедет вперед, чтобы тем временем разглядеть, кого здесь носит.
В передке телеги, запряжённого парой мышистых кузнечиков, сидел старичок в шапке-ушанке, по сторонам, свесив ноги с полдрабков и придерживая на коленях ружья, тряслись на ухабах два милиционера в шинелях и картузах с красными околышами.
Видно, сопровождали какой-то груз, потому что на телеге было два деревянных ящика и зо три наполненных под завязку мешка.
Ворон сперва хотел их пропустить, пусть бы себе ехали своей дорогой, а потом все-таки передумал — давно не имел веселых приключений, так чего бы не развлечься. Хоть, может, услышит что-нибудь новенькое.
— Здоровые были! — окликнул он радушно, выезжая позад них из леса. — Откудаля и куда едем, ребята?
Милиционеры сперва было шарпнулись к ружейным замкам, но то из глупой привычки, — увидев, что Ворон не нацеливает на них карабин, они напряжённо ждали, что будет дальше.