— Спасайте, сестроньки! — завизжала Онися, дригая коротенькими ножками, да кому было спасать, как все сестры уже разбежались кто куда. Москали догоняли их наперегонки, ведь монахинь всех не хватало, а ждать в очереди не было терпца.
И тогда на них опять подвинулся со своими острыми, как сучки, кулаками Варфоломей.
— Стойте, нелюди, остановитесь! Придет час, и звезда пойдет на звезду! А рога будут ломать рога!
На него взослепую наскочили двое красных, которые с налитыми кровью глазами метались в поисках свободной жертвы.
— Ты, дахлятина, да сех пор живой?
Спересердие они ухватили Варфоломея за руки, за ноги, швырнули, словно перья, под колокольню в зеленый огонь, разгоравшийся с новой силой. Древние книги неведь-почему горели зеленым пламенем.
Варфоломей упал среди кострища, которое встрепенулось языками вверх, фыркнуло во все стороны снопами искр, да тотчас же и притухло там, где опустился старец, — или хламида притушила огонь, или, может, с какого другого чуда. А вокруг Варфоломея пылало так, что близко и не подойдешь, ад в лицо, поэтому те двое, что вбросили его в огонь, отбежали назад, встали и, извесив челюсти, смотрели, что будет дальше. Возле них собралась группа неудачников, которые, догоняя монахинь, поймали облизня, так что теперь вынуждены были ждать.
— Ты сматри-кот, в агнэ нэ гарит, сука, — чесая матню и жуя проскурку, удивлялся рябой москаль с белыми ресницами. — Вань, ты такое велел кагда-нибудь?
— В агне ни гарит, а в водье, интересно, тонет?
— Ничьо, щас вспихнет. Киросинчика бы.
Но тут сверху на обгоревшей колокольне что-то затрещало, и огромная головешка гупнула как раз на Варфоломея. Искры брызнули аж на зевак, они отпрянули, но опять-таки уставились на кострище, ища в нем черную хламиду.
— Позддец, — сказал рябой, что до сих пор жевал проскурку.
— I так скоко прадержался! Колдун какой-то.
— Чародёй, нё иначье. Ты бы вытерпел стоко, Вань?
— Ну, нет. Мне и сэйчас нёвтерпьож. Пагнали чьо-то паищем.
— А йенто правда, что ни все ишо девочки? — глотнул слюну рябой, доставая из кармана ещё одну проскурку.
— Правда, правда. Токо ты аппаздал малость. Всево на минутку.
— Что, и та каланча, каторая пастаршье, тоже била девочкой?
— Вопрос нье ка мнэ. Бежим, а то нам разот што лилипутка астанется.
Они разбежались кто в конюшню, кто в садик, кто в келью.
Когда рябой, на ходу застегивая ширеньку и доедая очередную проскурку, возвращался с Ванькой от монастырского сада, он едва не удавился. Навстречу им сунула мара в черной хламиде с напятым на голову клобуком. Рябой подумал, что это сама смерть пришла по их душе, потому что в руках у хламиды была коса.
— Сматри, Вань…
Но Ванька и сам уже увидел привидение, заточился, немного не упал.
— Чьерный монах, бля, — он снял с плеча длинную трехлинейку.
— И покатятся звезди в гиену огненную! — возопила хламида.
— Дак это же тот колдун проклятый! — догадался рябой. — Живой, что ли?
— Уму непостижем.
Варфоломей, замахнувшись косой — у-у-у-у! — и выкрикивая что-то непонятное, шёл прямо на них. Вертлявый Ванька вскочил в сторону и так калатнул дулом винтовки по косью, что Варфоломей полетел в одну сторону, а коса — во вторую.
— Что, в агне нё гариш и в ваде нэ тонешь? — наступил ему сапогом на грудь пегий. — Ты на кофе с касой палез, калдавское атродье? Какую месть тёбёт за это придумать? Гавари, придурок. Пули на тебя жалко.
— А чево сдесь думат? — хныкнул Ванька. — В агнее ние гарит, так давай папробуем воду! Пруд-то вон блезка.
Они взяли Варфоломея за ноги и потащили по лесной тропе вниз к Гайдамацкому пруду, блиставшему в балке сразу за валом. Так волокли его крутосклоном, что голова то и дело подпрыгивала на обнажённых корнях деревьев. Варфоломей не подал и звук. На берегу пруда они вновь взяли его за руки и за ноги, раскачали и пошпурили чемдали в воду. Легесенкий Варфоломей как-то так бесшумно опустился на прудовое плесо, что совсем не поднимал брызг. Как будто это был не мужчина, а треска.
Упал неслышно, да так и лежал на воде горечерева даже не думал тонуть. Его клобук и хламыда надулись, держали Варфоломеевы мощи на плаву, или, может, он и без того не тонул, такой был ветхой и высушенный.
— Нет, я вежу, этаму не будет канца, — сказал Ванька, решительно, снял с плеча трехлинейку и передернул замок.
— А может, не нада? — заколебался рябой. — Если ево и пуля ние вазьмёт, я рехнусь.
— Да брось ты.
Ванька прицелился, нажал на спуск: чок. Боек слегка щелкнул, но выстрела не последовало.
— Идём атсюда, пака целлы, — рябой отвёл дуло резко в сторону.
— Абыкновенная асечка, чево ты?
— Вряд ли, — сказал рябой. — Колдун вон и ест колдун. А тут ещьо примета такая. Калакала сняли.
— Дак ить за немых наиграду паабещали каждому. За калакала-то.
— Дурак ты, Вань. Иди, не абарачивайся. Пусть там плавает себёт тихонька да нас нё трогайет.
Рябой, взяв Ваньку за локоть, силой потащил его от пруда. Да когда они отошли шагов на двадцать, Ванька вдруг закричал не голосом своим:
— А-а-а, в бога мать!.. Мочэньки нэту!
Он сорвал с плеча винтовку, повернулся к пруду, прицелился и выстрелил.