Долгое время Ворон не правил конём, здесь, среди болот, Мудей знал дорогу лучше него, он знал твёрдый просёлочный двор не глазом, а слышал его своими копытами, слышал всей душой, ибо Ворон был уверен, что у его товарища есть душа. Поэтому он никогда не мог поверить, что холодноярский атаман Василий Чучупака погиб из-за лошади. Все как один стояли именно на этом — винили атаманову кобылую Звезду (она имела белую звезду на лбу), которая, мол, знатурилась, сорвалась по жеребцу, и когда Василий сбегал от красного эскадрона, его похотливая англо-арабка заслышала позади ржания лошади, развернулась и понесла всадника на вражескую конницу, понесла прямиком чертовы в зубы. Василий застрочил со своего «люйса», скосил нескольких конников и еще успел поменять на пулемете кружок, да когда выстрелял все патроны, то выхватил бравнинга и приставил себе к виску.
Прокоп Пономаренко по прозвищу Квочка, уцелевший тогда, говорил, что Васильев предсмертный крик докатился вплоть до Мотриного монастыря:
— Живи-ы-ы!!! — во весь голос закричал Чучупака, и не знать было, к кому обращался он в последнюю минуту — или к брату, или в свой гайдамацкий полк, или, может, в Украину.
Но Чёрный Ворон мог положить голову под копыто своему Мудею, что всё это было не так. Василия Чучупаку не могла погубить кобыла. Да, в тот апрельский день она, его Звезда, действительно вела себя норовисто. Василий ехал к хутору Кресельцы в лесничество на совет атаманов, его сопровождали ещё брат Пётр Чучупака, боровицкий атаман Павел Солонько, Гриб, Квочка, Юра Зализняк. Все были в юморе — радовались первому, уже по-настоящему тёплому солнцу и смеялись над самой маленькой абыщицей. Смеялись и над атамановой кобылью Звезды, которая, заслышав весеннюю теплень, потеряла стыд и терлась о Солоньково жеребце, пока седлом разорвала штаны самому Солоньковы. Тот вскипел: «Сдай, Василий, ее на мыло, потому что наберешься беды!» — «Я на Звезде еще войду в Киев, — засмеялся атаман. — А штаны мы тебе залатаем, скидывай хоть сейчас». — «Я бы уже лучше на козе ездил», — плюнул спересердие Павел Солонько.
А в доме лесника Гречаного уже пахло уприлым борщом, однако к столу не садились — должны были поступить еще ребята. Пока их поджидали, сели играть в подкидного, и Василий Чучупака к драным брюкам еще и навешал Солоньковы погон. Тот вон понурился, перестал с Василием и болтать. Когда это вдруг бахнул выстрел часового, все повискакивали на улицу и увидели, что лесничество окружила вражеская конница. Наши ребята тоже бросились к лошадям, но не все успели. К тому же схарапуженные кони, привязанные к плетню, намертво внешморгали узлы на поводух, и Василий Чучупака саблей разрубил того узла, лишь бы мерщей отвязать Звезду. Он первым выхватился на холм и через мгновение уже мог раствориться в лесу, но оглянулся и увидел, как скручивают-вяжут его родного брата и Павла Солонько…
А теперь стой-точно, ребята, снимим шапки и хорошо подумаем своими твердыми головами, как сказала бы Евдося. Теперь пусть кто-нибудь объяснит мне вот какую штуку: если бы похотливая англо-арабка Звезда сама развернулась на том холме и помчалась на ржание чужого жеребца, то не смог бы Василий Чучупака вовремя соскочить с нее или и угатить пулю кобыли в ухо? Смог бы, еще и как!
Но ведь он увидел, как вяжут его брата, да пусть бы даже не брата, вяжут только что сокрушавшегося за разорванными штаньми боровицкого атамана Павла Солонько сердился, что Василий навешал ему погон, а теперь прощался с жизнью. И если бы то только с жизнью! Впереди были истязания в чекистских мордовнях, где, прежде чем казнить, тебе выколют глаза и отрежут язык. Василий это знал, может, лучше других. Знал. И, идя на свой ришенец, не колебался ни секунды.
Так что пусть там знатурилась или не знатурилась англо-арабка, но он сам развернул ее наопачу и помчался назад, чтобы рассеять вражескую скамейку из своего верного «люйса» и вызволить Петра и Павла. Я даже убежден, что Звезда несла его ровно и легко, потому что хороший конь всегда чувствует своего всадника, добрую лошадь, поверьте мне, умеет почувствовать пыл и радость борьбы. А когда не удалось рассеять скамейку, когда на втором кружке захлебнулся раскалённый «люйс» и Василий оказался в тесном кольце конницы, то поднёс к виску бельгийского бравнинга, и покатилось длинное эхо от оврага к оврагу, от хутора Кресельцы вплоть до Мотриного монастыря: «Власть».
— Живи-ы-ы!