— Подарил, — Ворон прищурил глаз на Досиных ангелочков. — А ты как тут оказалась? — удивлённо спросил он, хоть удивляться было нечему: Чёрным путём она всегда возвращалась в Грушковку, так что и теперь ей лежала такая дорога, только на этот раз Дося ехала в свою деревню надолго, считай, до весны, ведь на зиму лешие уходили под землю. Почти до середины марта они оседали в землянках, и До сих пор там было бы, может, и весело, но немножко неудобно и страшно — не потому, что она такая госпожа, но… пойми меня, Воро, я все-таки женщина, мне надо вовремя и помыться, и расчесаться, и еще кое-что сделать, а это не так просто, как вашему брату. Хоть оно каждому трудно жить кротом.
— А мне и под землей весело, — сказал он.
— В группе, может, и так, — согласилась Дося. — Но… ты же не любишь, когда от женщины пахнет козой?
— Если молодой и чистой, то чего же?
Ворон дернул ноздрями — почувствовал какой-то неуловимо знакомый запах, легонько войнувший от Дохе. Дразняще приятный, но неугаданный.
— А что, ребята не могут вырыть для тебя отдельную земляночку?
— Разве что на двоих с тобой, — засмеялась Дося так белозубо, как будто кто горсть жемчуга сыпнул перед ним, и смеялась вызовно и долго, пока на глаза ей не набежали слезы. Она враз притихла и крепко стулила губы.
— Досю, — сказал он, — прости.
— За что?
— Не знаю… — Ворон так смутился, аж Мудей переступил с ноги на ногу. — Ты такая красивая…
— Не лги. Давай лучше попрощаемся, Вороне, а? Попрощаемся к весне. — Она подняла правую руку вверх, он сделал так же, и их открытые ладони сперва прислонились друг к другу, а затем сомкнулись в дружеском пожатии. Это был мужской жест прощания, но ведь Дося имела вояцкую славу, а значит, и право на казацкий обычай.
Пожатие её руки было крепкое, эта рука действительно умела держать и саблю, и ружьё, только же на Ворона снова войнуло не прахом, а… чем, чем? — чем-то неуловимо знакомым, что могло сходить только от женщины.
— До весны? — посмотрела ему глубоко в глаза.
— До весны.
Дося коснула коня острогами, и он, легкий, как тень, уплыл в сторону Черного пути. Та отъехав шагов на десять, она враз натянула повод.
— Эй, Вороне! Держи!
Он и не согляделся, как в воздухе мелькнула седая папаха с голубым шликом, и Ворон выпрямился в стрессах почти в наводнение рост, лишь бы ее поймать.
— Это чтобы не замерз в Холодном Яру!
Длинная тяжелая коса, высвобожденная из-под папахи, развернулась, словно живая, обвилась вокруг шеи, дошла до пояса и легла аж на круп коня.
Всадница слезла за деревьями, а он, сбитый с толку, еще долго держал в руке ту шапку, пока наконец накинул на голову.
Накинул — и быстро снял, пришелся лицом к ее еще теплому споду.
Нет, не может быть. Дыхание ему перехватило запах понтийской азалии, кадила душистого и дикой орхидеи…
«В Гуннском лёссу опят появлениялась банда Веремия в колычестве 80 штыков и 30 сабель при 2 пулемётах «максим» и 5 «льюысах». Бандиты среды белого дня совершили внезапный налет на Златополь, ограбили волысполком, телефонную станцию, захватили у плен начальника милиции, который, по некотором сводкам, на них. Известно, что среди бандитов сущет обычай, когда один из них берет себя псевдоним погибшего главаря, одна из них атаман Веремой не погиб и продолжает свое кровавое дело. Предпринимаются все попытки разъяснения этого факта.
Уполномоченный
(из донесения уполномоченного Кременчугского губчека в Чигиринском уезде от 6 декабря 1921 года.)
Они подъехали на четырехколесной бричке к дому — это край деревни, у Кривого Взвоза, где жили Веремиева мать и его молодая жена Аннушка, и сперва спокойно так начали расспрашивать, где их хозяин, не давал ли знать о себе, когда он в последний раз наведывался домой? Мать и Аннушка в один голос божились, что не появлялся он кто знает и с тех пор, как завеялся где-то еще в Филипповку, так только его и видели.