И тогда к нему, уже мёртвому, подошёл вислозадый командир эскадрона Митрюха Герасимов, подошёл с сожалением большим, что не удалось заживо захватить атамана, но сперва он удивился, так как вместо страшного бандита увидел парня лет двадцати пяти с белокурыми волосами и голубыми глазами, которые смотрели в апрельское небо и усеились первому, уже по-настоящему тёплому солнцу. Митрюха Герасимов не выдержал, ударил мертвого сапогом, тогда выхватил у кого-то винтовку и кольбой стал гамселить в улыбающееся, невыносимо красивое лицо. Его орда восприняла эту ярость как приказ, кацапьюги толпой налетели на мёртвого — мелкие, кривоногие, но очень мордатые, с плоскими, налитыми кровью мармизами, — они с дикарьским галготанием и матерной также начали гамселить атамана кольбами, и так гамселили, что приблуда из недалёкого Жаботина Федько Песков, показавшего им дорогу на хутор Кресельцы, напужил в штаны, и долго не мог допетрати, что это оно такое горячее (или кровь?) стекает по икрам. Перепугался в смерть вылупок, хотя и не знал, что через неделю загорается в петле на сухой ветви.
А кацапыдлы никак не могли угомониться, и кто знает, сколько бы они еще сгоняли злобу на мертвом, уж тут грянул еще один выстрел — то уже Митрюха Герасимов выхватил мавзера и пальнул в синее апрельское небо.
— Давольно, придурки! Кто нам паверит, что это сам Чучупака! Атвозьом-ка лучше бандита к эго радной матушке! Пусть палюбуется.
И они привязали изуродованное тело к лошади и поволокли аж в Мельники.
Следом ехала подвода, на которой везли связанных Петра Чучупаку и Павла Солонько. Петр сидел окаменелый, а Павел закусил нижнюю губу, и тоненькая цевочка крови стекала ему на подбородок.
Перед Чёрным путём, пролегавшим через лес, Ворон потянул за повод налево, но Мудей стал как вкопанный. Стал, застриг ушами, и Ворон ещё раз завесил, что правое ухо коня живёт — наискосок надрубленное, слегка укороченное, однако чувствительное и сторожевое.
Совсем недалёко заскрекотала сорока, видно, угледела простоволосого всадника, а может, заприметила и кого-то другого, потому что чего бы это Мудей ни остановился ни село ни упало, когда ему велено было «цоб». Ворон снял из-за спины карабин, взял его наперевес и повел глазами между деревьев, пока зацепился взглядом за густую ольшину. Однако ничего не предостерег, то приложил в рот ладонь челноком и тихо каркнул. Через мгновение в ольшине тоже послышалось «кар», но какое-то робкое, тонкоголосое, молбы это ота сорока-белобокая перекрывляла Ворона. Впрочем, он хорошо знал, что это не сорока, и щелкнул замком карабина.
— Вороне, ты жив? — послышался голос, а за тем голосом из вильшины выплыл всадник на лёгком, как тень, лошади, при сабле, в коротком полушубке и седой высокой шапке с голубым шликом. — Ты жив…
Леле, это была Дося Апилат, грушковская молодая казачка, воевавшая в холодноярском гайдамацком полку ещё с Василием Чучупакой, и Ворон видел её, может, раза три, но да, не в бою. В бою, говорили ребята, это была сатана, она рубила с обеих рук, ордынские головы сыпались, как арбузы, и в самой густой вражеской скамье за ней оставалась кровавая просека. Ворон мало инял тому веры, ибо какая могла быть дьявольская сила в хрупком теле девушки, пусть и гинком и упругом, но все-таки девичьем теле, лепленном не для того.
Что было на самом деле могущественным в Дохе, так это её длинная роскошная коса, которую непросто было спрятать даже в глубокой папахе, — Дося заправляла под шапку своё сокровище по-факирски каким-то особенным фасоном, с таким выкрутасом, что Ворон аж рота раскрыл, когда это увидел при первой их встрече во дворе Мотриного монастыря.
«Привязать?» — игриво прищурила ясные глазчата, в которых гарцевало два искупаемых в смоле чертышская. Он подумал тогда, что такой косой не одному можно мир завязать, но сказал:
«Не надо. Я уже привязан». Черти в ее глазах застыли от удивления, Дося так крутилась на каблуках новеньких хромовых сапог, что из острогов посыпались искры.
После того они виделись еще дважды, и каждый раз она насмешливо переспрашивала у него: «Так как, Вороне? Ты еще на припоне?» Если сейчас она снова это спросит, он не посмотрит на холод, стянет ее с лошади и тут-то, прямо на белой скатерти, покажет, чья сабля замашнее.
Только… сводкиля тут Дося взялась?
— А слух пошел, что тебя убито, — сказала она.
— Сначала я тоже так подумал.
— Ты порой не призрак? — она подъехала к Черному Ворону вплотную, и теперь в ее глазах улыбалось двое ласковых ангелочков. — Можно прикоснуться к тебе?
— Если не боишься.
Дося провела пальцами по его бороде, слегка коснулась уст.
— А откуда возвращаешь?
— Да с того света.
— И шапку там потерял, э?