Высокий приходород в кожанке с тонкой гусиной шеей, осыпанной прыщами, сказал, что когда мужчина завеялся неизвестно куда, то надо пойти в управу и заявить: мол, он одкиннулся од хаты, от женщины и матери, то и они, женщина и мать, отказываются от него; а не отречетесь — будете отвечать перед соввластью, если он отправился в банду или в петлюровскую шайку. Да как же мы будем отказываться од него, — иметь на то, — когда неизвестно, он ли хоть жив, или, мо', уже его лодыжки где-нибудь в сырой земле, грех же большой — отказываться од мертвого. А что, может, слышали что-нибудь о гибели его? — ещё сильнее вытащил гусиную шею тот в кожанке. Да где же ибо мы слышали, как ни слуху ни духу от него, — пожала плечами Аннушка и вскользь приложила руку к своему лону, где с недавних пор услышала, что оно уже шевелится.
Она действительно не знала, что с Веремием, — докатился слух, что погиб под Гунским лесом и там его похоронили, а потом люди говорили, что нет, то ложь, атаман не из тех, кого так легко убить, он только ранен и скрывается в надёжном месте, то он только подманил так красных, положив в гроб другого мужчину в глыбе и вышиванке, лишь бы его больше не искали и оставили в покое женщину и матери. Где-то, словно, прохватился словом его адъютант по прозвищу Черт, вроде бы получивший причудливую записку от Веремия, — Черт пришёл к риге, где они с атаманом уговаривались стреться, если разминутся в бою, да вместо атамана нашёл там только записку, нашкрябану его рукой:
«Меня будет похоронено в Гунском лесу в двадцати шагах к востоку ед старзного дуба».
Но кто же это знает заранее, когда ждет его смерть и где его закопают?
Потом еще люди стали шептать, что казаки похоронили Веремия на старом кладбище в их-таки деревне, похоронили среди ночи, так, чтобы даже женщина и мать не знали, потому что рано или поздно выкажут своими слезьми могилу атамана. Долго мучались-колебались Аннушка с матерью, не хотели брать греха на душу, да и страшно было, но неведение было еще тяжелее, и тогда они вдвоем ночью все-таки пошли на старое кладбище, где уже давно не хоронили никого, пошли и нашли там свежую могилу среди зажженных гробниц и покаченных трухлявых крестов. И стали копать, и докопались, грешники, до гроба, натерпелись страху к холодному поту, только тот свежий гроб также был без покойника, но… лежала в нем окровавленная Веремиева вышиванка.
— Ага, ни слуша ни духа, значит, — рыпнул своею шкуратянкою тот, что имел прыщавую гусиную шею. — И атказывается ао нэво вы не сабираетесь. Ну так сматритье жет! Йесли вдруг этот слух илие дух паявится, тагда пеняйте на себя! Тагда и вас пахаронят заживо.
Заброды ушли, но Аннушка знала, что это только начало. Они бы давно съели их с матерью заживо, да не сделали этого только потому, что сюда еще мог наведаться Веремий. Они не отстанутся от них, пока не найдут его живого или мертвого. Сердце подсказывало ей, что Веремий жив, иначе чего бы ото вместо покойника клали в гроб только его одежду? — такая омана была для неё непонятной и даже зловещей. Аннушка только понимала, что кто-то затеял дерзкую игру, и этот кто-то скорее всего был её мужем, а раз так, то он — жив, мёртвые не годны на шутки, даже если при жизни они были притворны к самым причудливым выходкам. А если Веремий жив, то все, что он делает, имеет свой смысл, и рано или поздно мужчина непременно к ней обозвется или подаст какой-нибудь знак.
Так себе рассуждала Аннушка, стоя у причёлка избы, доколе угледела на вершечке акации чёрного ворона. Тот сидел немножко надутый и сонный, но Аннушка увидела в нем недобрую примету, почувствовала какое-то злое прорицание, аж негусть подкатила к горлу. Ее даже стошнило, но это уже было не в первый раз с тех пор, как она заслышала тяжесть в лоне, и зря Аннушка посетовала на ворона — тот был настолько стар, что уже не мог и не хотел ничего предвещать. Он просто наблюдал сверху за человеческой суматохой, потому что это было единственное, что его еще интересовало в этом бесконечной жизни. Расточительность над расточителями, все намарное, — думал ворон, глядя вслед бричке, которая удалялась от Кривого Взвоза.
Котятся эти колеса в одну сторону, а потом снова повернут назад.
И предвещал ли он, или нет, а на следующую ночь кто-то постучал в окно — мелко так, как это делал Веремий, — они с матерью обе бросились со сна, но это был какой-то чужой мужчина. Он не сказал ничего, оставь передал Аннусе весточку, писанную печатными буквами:
«Если хочешь меня увидеть, то приходи в субботу после заката в Высокую Гребли».