Никогда я не был мародером, да всегда с каким-то глупым щекоткой в груди любил потряхнуть потайные чужеземские карманы, планшетки и портфели, которые носила не мелкота, а по большей части «рыба» посерьезнее, — в суконных френчах, коже и мехах. Случались там, конечно, и драгоценные вещи, да еще интереснее были всякие бумаги, касавшиеся нашего брата больше, чем кого другого. Я не говорю о большевистских агитках, которые годились нам разве что на «козьи ножки», а вот их предписания и наставления были для меня настоящими находками.
Чего стоило хотя бы отё «строгое предупреждение», которое я нашёл в планшете главного черкасского «бебеха»[5] Яши Гальперовича, так опрометчиво отважившегося добраться на автомобиле вплоть до Кременчуга — невзрачного городка, которому, видимо, никогда и не снилось, что он станет губернским городом, но пусть низенько поклонится Холодному Яру и его лешим, — это из-за них возникла насильственная потребность создать новый губернский центр ближе к «осиному гнезду бандитизма». И потянулись в Кременчуг все оти губревкомы, парткомы, БеБе, губчека, военкомы и всевозможные другие «камы», которых наплодила коммуна.
Однако я не о том, я хочу сказать о главном черкасском «бебехе» Яше Гальперовиче, который осмелился отправиться в такую опасную дорогу на авто только с четырьмя чекистами-хранителями, если принимать во внимание и шофера. А решился Гальперович покозириться на американском «пирси» с открытым верхом только потому, что вокруг главных дорог кишели тогда регулярные части красных, изо дня в день прибывавшие целыми эшелонами на станцию Бобринскую и расползавшиеся, как муравейва, в направлении Чигирина, Каменки, Черкасск, Звенигородки, Знаменки… Были то невелики ростом, карячконогие, тщеславные и нахрапистые москали, долговятые, толстошкурые латыши с ледяными глазами, волковатые и вечно голодные китайцы, которых наши крестьяне называли «слепыми», юродивые с лица чуваши и башкиры, и у всех на языке крутилось одно загадочно-страхитное слово «Халеднияр». Все они думали-гадали, что же оно такое, этот «Халеднияр», что же оно за сила такая необычная, на которую их перебросили с самых отдаленных фронтов, однако этого никто не мог толком растолковать. Москали говорили, что Халеднияр — это какая-то древняя крепость ещё князя Долгорукого, где все люди исполинские и долгорукие, чуваши и башкиры считали, что Халеднияр — это имя какого-то великого полководца, нечто такое, как Чингизхан, который так распоясался, что не хочет признавать коммуну, китайцы надеялись, что это такая закраина, огороженная высокой стеной, где хотя и холодно, зато полно риса и всякого едока, но тем едоком не хотят с ними делиться, а латыши ничего не думали, они просто были латышскими стрелками и молча жедали приказа.
Так вот главный черкасский «бебех» Яша Гальперович смело, с ветерком и форсом отправился в открытом американском «пирси» на Кременчуг, и так не очень далеко и заехал, как за Худолеевкой выгулькнуло ему навстречу несколько конников в рогатых шапках-будёновках с огромными тряпичными звёздами на лбу.
Яша Гальперович велел водителю остановиться, лишь бы расспросить у буденновцев, не слышно ли здесь на дорогах контры.
— Какой частые? — спросил он строгим командирским голосом, завесив, как конники обступают «пирса» со всех сторон. Либонь, такого еще и не видели.
— А что — нье относи? — рожа буденновца, который нагнулся над Яшей, аж лоснела от улыбки.
— Я жажду, какой частые!
— Лично назначьения, — ответил нахал. — Или я на вурдалаке похож?
Я едва не расхохотался, наблюдая за этой комедией, потому что это и правда был мой хорунжий по кличке Вовкулака. Сам же я сидел верхом в придорожном лесочке, чтобы не всполошать чекистов длинным чубом и бородой.
— Попрошу предъявите документы! — Вовкулака упрямь дуло карабина в нагрудный левый карман френча.
— Да как вы смеете? — визг Яша Гальперович, и его свекольное от злобы лице вдруг взялось мелом. Он увидел, что конники, которые со всех сторон любовались «пирсом», в одно мгновение построили ружья. К глотке шофёра даже была приставлена длинная кавалерийская сабля, и когда у того от волнения пошевелился борлак, то на нём появилось красное пятнышко.
Яша все понял, его напряженная позитура враз увяла.
Один чекист вызывал у меня уважение. Он потянулся правой рукой к нагрудному карману, как будто достать документы, да неожиданно в той руке, словно из рукава, появился маленький, как игрушка, револьвер «кобольд», бедняга приставил его к подгорлю и нажал на спуск. Выстрел был совсем тихонький, мой Мудей после ведра ячменя попахивает громче, а это так — как будто комар чихнул, и слава Богу, потому что в наши планы не входила стрельба. Но и после того слабенького пука голова чекиста как-то так чудно трепнулась, и он, уже мертвый, совершенно спокойно откинулся на спинку сиденья, вызывая у меня не только уважение, но и одобрение.