Ранило его среди ночи: сперва они с Ларионом Загородним наскочили на красный залог в деревне Федвар, — узнали, что оккупанты раздали оружие местным мухоморам[37], лишь бы те боролись с бандитами, таковых «смельчаков» оказалось три десятка, и они, пришелепки, средь бела дня открыли по лешим беспорядочную стрельбу, так что пришлось предоставлять чертей, забрать на тачанки их дармовое оружие, а Вовкулака ещё и конфисковал красного знамени с длиннющей надписью-покручем: «Пятый Всеукраинский съезд Советов рабоче-крестьянских и красно-казачьих депутатов». Ободренные трофеем, налетели ещё и на Дмитровку, однако неожиданно натолкнулись на кавалерию 75-го полка и вынуждены были дать тягу назад. Спасла их ночь, но не всех.
Погиб Матвей Момот, самый старший из трех мурзинских братьев. Двое младших долго несли его на руках, «чтобы не так болело», но Матвею уже было все равно.
Ворона укусило за локоть. Думал, да, обычная царапина, и не считался с ней, доколе не почувствовал, что кровь из рукава цебенит ручьем, а тьма в глазах совсем не та, что бывает ночью. Стыд сказать, но он потерял сознание и не видел, кто его подхватил и положил на тачанку, как доставили в лагерь Гупала, куда потом привезли аж из Знаменки врача с завязанными глазами, здорового, похожего на ветеринара человьягу, который, однократно, заштуковал Ворону разорванную вену так, что «не бойся, рука не всохнет», но не всохшая рука и тому казаку, который вновь завязал врачу глаза и повез его на Знаменку, как слепого крота.
Теперь Ворон отлеживался в лагере Гупала, понемногу набирался сил и злился на Волкулаке, который то и делал, что приставал к нему с едой, «помечной от бескровия», приносил ему то сыр, то масло, то сырые яйца, а это припёр ворок моркови, и Ворон не выдержал, сказал, чтобы отнял эту городину прочь, потому что он не заяц и кровь у него также не заячья, так что отдай эту лакомину Ходе, тот перешагнет ее — только хлопнет, сказал Ворон, а себе оставил корочко хлеба и кувшин молока, который теперь стоял возле него в холодку под кустом.
Тем временем Гупало, Загородний и Голик-Зализняк поехали на встречу с Метелью, которого потом приведут в лагерь. Сам Гамалий наведается к ним через несколько дней, так как теперь имеет пристальное дело — Ялысей Лютый пригласил его на совет с атаманами Криворожья.
И снова три десятка казаков замаскировались в грабовом лесу, а трое атаманов двинулись к просеке. К ней было уже палкой бросить, когда гнедая Загороднего ни село ни упало споткнулась.
— Денис, — натянул повод Загородний, — езжай вперед, а мы за тобой.
— Чего так? — не понял Гупало.
— Лошади идут не в ногу, — ответил Загородней и взглянул на Голика-Железняка. — Ты как?
— Как перед первой случкой, костиль ему в гузно, — признался Мефодь.
— Вперед то и вперед, — Гупало коснул лошадь острогами.
Подъезжая к просеке, он заметил знакомого всадника, облеченного, как продотрядок, и тот тоже сдача опознал Гупаловой сельди, так как тут же двинулся навстречу. Они поручкались, Метель спросил, почему Гупало сам, а потом все понял: обзорность — иметь безопасности.
Надьехали Загородний с Голиком, но подавать руку не спешили, откровенно прощупывали незнакомца подозрительными взглядами, намеренно не сдерживали лошадей, гарцуя вокруг Метели, а тот восторженно поглядывал на атаманов, от чего его удивленное лицо вытягивалось еще больше. В конце концов он достал с полы надёжно спрятанную полотнянку и подал Загороднему: вид главного повстанческого штаба за подписью Тютюнника подтверждал, что он, сотник Метельщика, является начальником штаба Черноморской повстанческой группы. Загородний знал и Юрка Тютюнника, и его закарлюченная подпись, о чем не преминул напомнить вслух, подавая полотнянку еще и Голику-Железняку — мол, на, пощупай, это тебе не какой-то костиль.
— Ну что, не фальшивая? — удовлетворенно спросил Метель, но Загородний ответил по-своему — тоже вопросом:
— Не страшно было ехать с таким документом зоной, объявленной вне закона?
— Здесь нет никого страшнее вас, господин атаман, — сказал Вьюга, и Ларион наконец-то улыбнулся в свою черную бороду.
— Тогда гайда в лагерь! Поговорим как полагается.
Гупала немного задело то, что Загородний (пусть даже на правах главного атамана) ведёт себя здесь, в Гупалово гнездовище, как у себя дома, зовёт гостя туда, куда имеет право пригласить только хозяин. Однако Денис смолчал, развернулся и первым пустил коня по тем тропам, которых здесь никто не знал так, как он.
Поехали по лесу, который даже в этот ясный августовский день все темнел, перепинял дорогу чащами, чагарями, а однако казалось, что он, этот дикий пралес, исподволь оживает, шевелится человеческими тенями, что здесь из-за каждого дерева, из-за малейшего кустика на них смотрят чьи-то зоркие глаза.
Вскоре Метель заметил человеческие фигуры, которые исподволь всплывали между деревьев, выкрикивали из кустарников и с интересом смотрели на атаманов, сопровождавших к лагерю, очевидно, непростого гостя.