Вурдалака совершенно растерялся, ведь у него была другая серьёзная работа, они с Ходей и Бегу уже третий день искали следов «дайошев», да ещё ничего не прослышали за чужака с красным пятном на полщёки, вот ведь в тех вывединах они и к этой деревне пригодились и случайно наткнулись на «чопов», они, может, и их обошли бы, не имея права рисковать, так как ещё не выполнили загад атамана, но увидели, но увидели, что нелюди привели на расстрел женщину с ребёнком, то Вовкулака не выдержал: их немного, справимся.
Они немного опоздали и не спасли эту молодесенькую женщину, живым застали только дитя, которое теперь вот нужно забрать с собой, потому что как тут откажешь, и Вовкулака уже рассуждал, где его можно оставить хотя бы временно по пути на Телепино и Пастырское —, именно туда стелился им путь.
Ребятам детка понравилась, Ходя также взял ее на руки и так занявал по-своему, что младенец притихнул, как заколдованный.
— А как его зовут? — спросил Вовкулака.
— Ярко, — рассказала Веремиева мать.
— Не побивайтесь, мамочка… Ярка я в обиду не дам.
Перед тем, как полкидывать трупы «чопов» в пропасть, они потрусили их карманы, и Вовкулака налапал у Гоцмана в галифе две золотые пятерки.
— Вот шкуродерская морда! — он брезгливо вытер руки о брюки, чвыркнул через нижнюю губу и уже хотел было ногой столкнуть труп в пропасть, да пораз передумал. Рассупонил Гоцмана в поясе, стащил с него сапоги (нелегка это работа — снять с мёртвого хромовики) и, взяв галифе снизу, где сужаются холоши, так трепонул, что Гоцман полетел в пропасть, а галифе зостались в руках у Вовкулаки. А чего добру пропадать?
Старый черный ворон, сидевший в посадке на ясене, и тут не упустил ничего: он видел, как Танасиха прикатила коляску, а потом они вдвоем с Веремиевой матерью повезли Аннусю домой. Мужчины же, посбрасывав трупы в пропасть, подались своей дорогой, и ворон пожалел, что не успеет поживиться мертвечиной. Ибо кто ж, как не он, должен был проследить за тремя молодцами и посмотреть, где они денут ребенка.
Наконец-то прибыл к нам и Гамалий. Приехали они вдвоем с Метельником на ту же грабовую просеку. Мы умышленно долго к ним не выходили, присматривались издалека, как они себя поведут, — а вдруг какой-то спересердие оговорится неосторожным словом или еще как-то выдаст себя. Мы испытывали их терпение часа два.
Гости нервно выглядели нас на просеке и уже хотели ехать прочь, аж здесь из леса выкатился на гнедий Ларион Загородний со своим адъютантом Тимошем Компанейцем и еще одним казаком: извините, господа, вышла досадная заминка, извинился Загородний и повел улыбчивыми глазами на тучного человьягу, значительно строже сотника Заверюху, даже сердитого, может, из-за того, что заставли его топтаться на просеке едва не до вечера.
А Метель молвил примирительно:
— Будьте знакомы, господа: полковник Гамалий — атаман Загородний.
Ларион, долго не разболтая, повёл их в сторону села Водяного.
На одной из лужаек простелил на земле кавказскую бурку: прошу садиться, господа, в ногах правды нет, и только тогда где-то из-за чагарей, шевелившихся тенями, выплыл Голик-Железняк, с другой стороны вынырнул Гупало, а я вообще не явился: одно, что чувствовал себя ещё поганенько, а второе — пусть не думают, что все мы сразу затанцуем под их дудку. Надо еще присмотреться.
Гамалий, разумеется, испытывал недоверие, чувствовал и даже одобрял — а как же иначе? — потому, будто между прочим, достал где-то из пазухи журнал «Сын Украины»[39] и подал Загороднему.
— Бросьте одним глазом, господин атаман. Не воспримите за хвастливость, показываю для более близкого знакомства.
Загородний развернул времениописание и тут же увидел на фото улыбающееся лицо Гамалия, который как бы спрашивал у него: ну как?
Под фотоснимком отмечалось, что полковник генштаба Гамалий был недавно назначен новым командующим повстанческими войсками Южной Украины.
Увидев, что снимок произвёл впечатление на атамана, Гамалий добавил:
— Тютюнник настаивал, чтобы, фотографируясь, я нацепил Железного креста[40]. Но я не люблю этого. Не в наградах доблесть. Разве нет, господин атаман?
— Не в наградах, — согласился Загородний, передавая журнал Гупалу.
— А в чем? — Гамалий с интересом смотрел атаману в глаза. — В чем же она?
— Самая высокая доблесть — это умереть в бою, — сказал Загородний.
— Браво, атаман! Но мы должны выжить и принести на саблях победу своему краю. — Гамалий бросил глазом на Гупала и Голика-Железняка: а как им «Сын Украины»?
— Черный Ворон опаздывает? — спросил он.
— Нет, его не будет, — сказал Загородний.
— Как это не будет?
— Ворон ранен.
— Так тяжело, что не смог явиться на нашу встречу?
— Он потерял много крови.
— Вон как, — спохмурнел Гамалий. — Вижу, господин атаман, вы не очень спешите выполнять приказы штаба. Продолжаете воевать, как и раньше, а в Цыбулево устроили настоящую разную.
— Как я мог выполнять приказы человека, которого в глаза не видел? — удивился Загородний.