Они сделали это быстро, стали шагов в десяти от Ганнуси и наставили на неё ружья, однако Гоцман ещё не давал команду «агонь», он хотел ещё поиграть с ней, допросить, собирался ещё взять у неё ребёнка и подержать за ножку над пропастью, может, тогда язык ей развяжется, поэтому подошёл к Ганнуси, — «дай сюда ребьонка», — протянул руки, но Гоцмана уже не было в её мире, может быть там вообще уже не было людей, а только мелкие цветочки-топочки и маленькие птички голосистые, которые пели Ганнуси в последний раз, и она, также в последний раз, сказала:
— Прощай, мой светлый белесенький, прощайте, птички родненки!
Сказала так и уточилась в пропасть, не оступилась, нет, а сама бросилась в него назнак и улетела вместе с ребёнком…
Аннушка, Аннушка, душа моя пречиста, минутки тебе не хватило до спасения, ты бросилась в пропасть вместе с дитятком, и как же так, как же так, как же так, что ум твой был потуманен, а ты летела в пропасть с ребенком, так странно ее держа, что когда ты упала на глинистое дно, то навеки затихла, оставь цевочка крови потекла из твоего рта, а детка замерла также, только не навеки, Аннушка, слышишь, моя дорогая, не навеки, — детка оцепенела от того падения, да потом опять заплакала, и плач тот свестил, что она жива, только пока никто еще не слышал того плача, потому что раздался дужий крик:
— Атставите!!!
Три красноармейца выхватились на лошадях из лесопосадки, росшей недалёчко от Кривого пропасти, такой реденькой посадки, что там и заяц не мог спрятаться, а тут выскочило три всадника, молбы с каким-то важным донесением торопились, и прямо к Гоцману: И.
— Атставите! Есть предание атставите!
— Кто такиё? Какой частые? — сторопило лупал на них глазами Гоцман: ещё не очнулся от того, что только что произошло, а тут эти галопщики где-то взялись. — Я вас жажду, какой часты?
— А ты что, аслеп? Па барьбе с бандитизмом!
Увидев среди них китайца, Гоцман немного успокоился, но что это оно за «предание атставите» и кто его мог отдать, кроме него самого, Гоцмана?
— За таковое самоуправство мы вынужди вас арестовать! — сказал их командир с такой страшной клыкастой рожей, что у Гоцмана свело живота. — Это предание самого начдива Кацапинскаво!
— Кофе-каво? — выпучил глаза Гоцман.
— Потом узнаешь, — сказал клыкастый и приставил дуло карабина ему к тему. — Всем сложите оружеет на землю!
«Чопы» репнулись было опроситься, однако Гоцман, трезвый от холодного прикосновения дула, подал им знак подчиниться. Когда их оружие легло на землю, Вовкулака, не имея времени на выдумки, выстрелил, и тут же смальнули из своих карабинов Ходя и Бегу. Добрый шар случился Вовкулаке — мозг брызнул из Гоцманово черепка на «чопов», которые, падая вслед за ним, даже не успели второпать, кто их вот так — без суда и следствия — порешил на месте.
Вурдалака мерщей вернул коня к тому краю пропасти, откуда можно было у него заехать. Аннушка так и лежала навзнак, бездыханная, еще не застывшая, хотя цевочка крови у кутика уст уже не текла, пришерхла. Но еще и теперь она держала на груди детка, который сопротивлялся в ее объятиях и больше не кричал, а тихонечко сопал, ловя ротиком воздуха.
Вурдалака соскочил с лошади, встал на колени, коснулся Ганнусиной шеи.
Перекрестился.
Потом высвободил ребенка из его объятий, взял на руки и не знал, что делать дальше. «Агу, агу», — как можно ласковее заагукал к младенцу, но то его «агу» было похоже на волчий вой. Тогда, вытащив губы в трубочку, он зацмокал — так же, как чмокал к лошади, — и ребенок притих, увесившись в Вовкулаку.
Да он и дальше не знал, как тут себя повести, вдруг увидел, что сюда бежит ужасная женщина, а за ней, ковыляя, спешит бабушка — то были Веремиева мать и соседка ее, Танасиха.
Мать упала возле Ганнуси и не сронила ни слова, только, заломив на груди руки, смотрела и смотрела на свою бездыханную невесточку, а Танасиха набросилась на Вурдалаку:
— Что же вы, анцихристы, натворили?
— Это, мамочка, не мы, — сказал Вовкулака. — Мы свои.
Он снова зацмокал к ребёнку, а Танасиха уже причитала над Аннусей:
— Открой же свои глазчата, звёздочка наша ясная, растали свои калиновые устонька и речей к нам хоть словечко…
Вурдалака не мог такого слушать, он с ребенком на руках одойшел в сторону, отвернулся и, когда снова хотел зацмокать к младенцу, губы ему не сложились в трубочку. Вурдалака лиш пятёрнул, мелко заклепал обжаренными веками и дальше не знал, что делать, но тут к нему отозвалась мать Веремиева:
— Сыночку-голубчику, Богом тебя умоляю, возьми это дитя и спрячь где-нибудь на хуторах у добрых людей, потому что эти снова приедут и убьют его, а ты спрячь, у вас есть свои люди по деревням и хуторам, пусть примут его, только никому не говорят, что это атамана Веремия сыночек, потому что они его найдут и там.