Однако безбожники и деревенская босячня дотлались до того, что власти решили переизбрать священника. Вот тогда-то община и стала горой при отце Алексее. Собрание прихожан дало одкоша уездному церковному совету и, переизбрав священника Ставинского на очередной срок, ещё и постановили выявить и наказать анцихристов, писавших на него клевету. Так что отец Алексей еще сильнее укрепился в своем авторитете, его казацкая черепьяная люлечка и дальше дымила в мужском обществе, на крестинах и свадьбах он первым поднимал рюмку за здоровье младенца или молодых, летними повечериями из приоткрытого окна его горницы слышались упругие аккорды пианино, доколе до одного позднего вечера в то окно не влетела граната. Отец Алексей, который как раз наигрывал в две руки с паниматкой Шуберта, услышал, как звякнула оконное стекло и на пол упала цилиндрическая штукенция с длинной, как чурка, ручкой, он как-то так косо взглянул на нее, а потом, не колеблясь, упал, накрыл ту бомбу собой, спасая паниматку Леночку. Паниматка же Аленка, не разобрав, что оно и к чему, и себе едва не упала на отца Алексея, почти легла на него сверху, присматриваясь, какой лих час им бросил, но, видно, они оба ходили все-таки под Богом, потому что граната не взорвалась. Отец Алексей медленно встал, как-то так молбы аж разочарованно посмотрел на бракованную бомбу, брезгливо взял ее за «цурку» и выбросил обратно в окно, а сам снова сел за пианино доигрывать Шуберта.
Пианино стояло в горнице, которую отец Алексей отвел нам с Тиной для ночного свидания, теперь здесь окна были закрыты знадвора ставнями, а изнутри плотно запнуты зелеными гардинами, так что мы могли даже засветить керосиновую лампу. Хотя, пристроившись на широкой отоманке, покрытой таким же зеленым, как и гардины, рипсом, мы разглядывали друг друга больше на ощупь, разглядывали долго и жадно, сбрасывая с себя одежду, потому что от изразцовой печки сходило такое тепло, что у меня кружилась голова. Я давно не был в таком тепле и уюте, отец Алексей это знал и, искренняя душа, изрядно натопил печку, сделал все, лишь бы нам было у него удобно и уютно. На столе, застеленном белой скатеркой, стояла карафка полыновки, бутылка красного вина, в паре с паляницей лежал кусок доброй солонины, стоял еще горшок с печеней и — откуда отец Алексей знал мои капризы? — кулек непочатой ряженки, затянутой сверху аппетитной брунатной коркой.
Да пока нам было не до трапезы. Мы жадно лакомились друг другом, мы были ненасытными в ласках и поцелуях, — Господи, кто придумал это чудо, целунок, это чудное прикосновение и скрещение уст, переходящее в сластное слияние двух человеческих тел, в смешение их крови и безрассудных душ. Скажу по правде, что после нашей любви на Лящевом хуторе я и в мысли не имел другой женщины, да и то раевание было так давно, что сейчас я овладел Тиной молбы впервые, словно никогда раньше не видел ее наготы, — вот она только что сошла с доспелой вишни, девочка, которая также тиль-тиль созрела к женщине и сошла в мое объятие, открывая чар отдельного мира со своими холмами, лесами, долинами, ровчачками, озерами… Это было такое счастье, что я встал на колени, опустился на колени на пол, а Тину подвел на отоманке лицом к себе, взял за ягодицы и легонько притащил к себе так, что ее ложесна открылись мне во всей своей вольгости и щедрости, — мы подались друг другу навстречу, захлебываясь душераздирающей радостью.
Кто-то невидимый коснулся клавишей пианино, или, может, оно само отозвалось на вопль моей сладкой птички.
— А ты? — спросила Тина.
— Я переведу вас через границу и вернусь обратно. Потом найду тебя, — сказал я, избегая ее взгляда.
— Потом — это когда?
— Давай подужинаем? — я прихлопнул ее, коснулся губами волос, пахнущих сухой травой и парным молоком.
— Потом — это когда? — с прижимом повторила она.
Я все-таки немного твердоголовый, то Евдося правду обо мне говорила, потому что и теперь долго не знал, что ответить. Но сказал по искренности:
— Когда смогу.
— Если ты потерпаешь за ребенка, то я присмотрю за ним и здесь, — вещала Тина. — Это будет наш ребенок.
— А когда спросят где ты ее взяла? Скажешь, бусол принес?
— Скажу, что принес черный ворон в клюве, — грустно всохнулась она. — Не волнуйся, что-нибудь придумаю.
— Тино, я думаю за вас обоих.
— Может, твой страх напрасен и все… еще изменится?
— Что изменится?
— Не знаю.
Тина легонько выпрямилась из моих объятий и начала облекаться.
Я зачудованно следил за каждым ее движением, потому что, когда женщина облекается, это не менее интересно, чем когда она ту одежду снимает.
Особенно, когда не попадает пуговицами в петельки. И как она при этом еще может говорить о серьезных вещах? Это было крайне трогательно, когда Тина, пряча перса, размышляла вслух:
— Может не все еще так безнадежно, как нам кажется. Ведь они разрешили украинские школы, согласились на автокефалию нашей церкви! Выходят украинские книги, газеты…
Я дождался, пока она застегнет блузку, потом сказал:
— Нет ничего коварнее подачек из рук врага. Лишь наивный бевзь может полагаться на их благость.