Замурцев выдавил из глаз последние капли сонного яда и зашевелился. Но сначала он все же посмотрел, как там Джарус? Разумеется, езидкины глаза тоже были открыты и без тени сна спокойно наблюдали всю эту кинематографическую сцену, как будто само собой разумелось, что в забытом богом углу (именно в углу, если вспомнить конфигурацию государственных границ) к ним из утренней мглы явится человек в дурацкой кепке, чтобы приветствовать словом «Hi».
Андрей изобразил кислую улыбку: мол, понятия не имею, что за гусь, и приспустил стекло. Холод просыпающейся равнины тут же потек в салон «Вольво», грубо дав понять, что до этого пассажиры прямо-таки нежились в тепле. Затем Замурцев услышал потрясающие слова:
– Hi, folks! Which country am I in? [43]
Ого! Прямо булгаковское: «Умоляю, скажите, какой это город?» Он не сдержался и ответил тоже словами великого писателя:
– Ну, Ялта, – но тут же смягчился, – you are in Syria. [44]
– This is really great! [45]
На сей раз иностранец в кепке порадовал их с Джарус, кроме ряда белых зубов, еще и индейским криком. Надо же, как ему понравилось, что он мерзнет именно в сирийском тумане (не мерзнуть в его курточке без воротника было наверняка невозможно). Андрей заметил на одном рукаве маленький американский флажок, а на другом неразборчивую круглую картину. В целом курточка была бы ничего, если бы не аляповатые карманы на груди.
Откровенно говоря, Замурцева тянуло поскорее закрыть окно в остывший за ночь мир, но улыбчивый протянул ему руку и сообщил:
– Эндрю Манн, – и дальше что-то не слишком понятное.
– Очень приятно, – вежливо отозвался Андрей заученной с института фразой и в ответ назвал себя, – Эндрю Замурцефф.
После чего он сделал жест бедуина, приглашающего к себе в палатку, и спижонил:
– Тафаддаль, хауиль. [46]
Он показал на заднюю дверь с противоположной стороны (потому что с той стороны, где происходила беседа, оказалось очень уж много раскиданного барахла), и чужой Эндрю понял:
– О’кау.
Пока парень огибал капот, Андрей успел сделать три вещи: рассмотреть подробнее странную одежду, в которой тот щеголял, зажечь лампочку в салоне и бросить взгляд на часы. Время на часах было вполне логичное: 5.07. Что касается первого наблюдения, то курточка на тезке Эндрю оказалась вовсе не курточкой: верхняя часть сразу переходила в штаны, а широкая стальная молния исчезала между ног. Когда же Пришедший-Из-Пространства полез со своими нашивками и квадратными ботинками в «Вольво», можно было уже со всей уверенностью присвистнуть:
– Елки-палки!
– Hi! – между тем снова очень жизнерадостно сказал Эндрю Манн, протянул Замурцеву руку, и тот эту руку пожал, найдя ее чересчур крепкой.
– Ну и гусь ты, оказывается, Эндрю.
– What? [47]
– Я говорю, – сказал Андрей, подбирая нужные английские слова и отгоняя арабские, – что еще никогда живьем не видел американского летчика. Ты ведь летчик, а?
– Hey! Where are you from? [48] – сказал американец вместо ответа.
– Не трусь, – успокаивающе сказал Андрей по-русски и представился, – I am Soviet. [49]
– Sweden! [50]
– No, So-viet. Understood [51] ?
Теперь свист издал Эндрю Манн.
– You must be kidding! [52]
– He верит, – с сарказмом сообщил Замурцев езидке. – Ну, что ему сказать, Джарус, а?..
На американца между тем напало какое-то детсадовское возбуждение, и он радостно сообщил:
– Vodka, perestroika, па zdorovie, – а затем продолжил так быстро, что Андрей едва успевал понимать, – черт возьми, вот уж не думал!.. Ты, правда, русский?.. Русские ведь все такие… (он показал) здоровые все ребята… и брюнеты.
– Почему – брюнеты? – страшно удивился Замурцев.
– Не знаю, у нас в фильмах – всегда брюнеты. С бородой и бровями.
– М-да, ну и представленьица, – пробормотал Андрей. – Здорово вам мозги проветривают.
Самому ему, правда, в этот момент почему-то полезла в голову дурацкая песенка про Сан-Франциско, которую в детские годы распевали во дворе:
«Там девочки танцуют голые,
Там дамы в соболях,
Лакеи носят бороды,
А воры носят фрак…»
