– Мисюсь, ты зачем здесь… на холоде, не одетая, – неуверенно сказал Замурцев.
Вероника как будто не слышала его и снова тоненько и напевно что-то проговорила.
Ощущая, как то ли уличный холод, то ли ужас ползет по спине, Андрей наклонился и обнял жену сзади за слегка прикрытые пальто плечи. Он старался, чтобы руки не очень дрожали.
– Верочка… – а дальше слов не оказалось, и только с большим трудом выдавилось, – это я.
– A-а… Ты-ы… – сказала она, не шелохнувшись. На табуретке рядом стояли бутылка джина и стакан. Такое допотопное пьянство для Вероники было необычным, но главное, что поразило Андрея, был ее голос – такой, словно она рассказывала нараспев кому-то невидимому, сидевшему тут же, на железных перилах балкона, о чем-то, давно прожитом и навсегда потерянном. И при звуках этого голоса сильнее всего обдавало Андрея морозом, хотя и слов-то разговора он почти не разбирал.
– Верочка… маленькая моя! Что ты здесь делаешь?
– Я… – отозвалась она, но Андрей с ужасом понял, что собеседников для Вероники в этот миг на балконе не прибавилось. – Я?.. – и, глядя широко раскрытыми глазами туда же, куда глядела до этого: на ночь, на пол-луны, она так же ровно и мечтательно протянула, – не зна-аю…
– Верочка, пойдем, ты здесь замерзнешь!
Замурцев начал поднимать за плечи ее тело, которое повисло, как безжизненное, а тот же бесстрастный голос с прежней удручающей напевностью сказал:
– Не замерзну…
Тогда Андрей просунул руки ей под коленки, поднял безвольное ее тело и понес в спальню, потерянно приговаривая:
– Верочка, маленькая, что ты? что с тобой?.. – и слышал в ответ все то же мечтательно-отсутствующее:
– Не зна-аю…
Он заглядывал в широко раскрытые Вероникины глаза и пытался поймать ее взгляд, но взгляд не ловился, как будто Замурцев и его жена были уже существами совершенно разных миров и жили в непересекающихся измерениях.
Тогда он начал трясти ее за плечи, как будто так она могла лучше воспринять то, что он кричал ей, не узнавая своего сдавленного голоса:
– Да ведь кончилось же у нас с ней! Кончилось!..
А Вероника тоненько повторяла:
– Да… кончилось… кончилось…
И вдруг он понял пронзительно ясно: даже если он отпоит ее сейчас валерьянкой, если будет бесконечно целовать эти безвольные пальцы, биться головой о стену и даже если даст отрубить себе руку, – все равно Мисюсь, которую он знал, исчезла, можно даже сказать это страшное слово – умерла, той милой, доверчивой Мисюсь для него уже не будет… никогда не будет.
Ни-ког-да.
– Верочка… Ну что ты хочешь, чтобы я сделал? Что?.. Скажи хоть что-нибудь!
А в голове вертелось: лучше бы она била меня… ножом пырнула… С ума может свести этот ад!.. – и только Андрей успел так подумать, как все вокруг снова завертелось каруселью, и новый дикий полет окончился уже знакомым сумраком, таящим спокойное журчание текущей воды.
– Ну, как впечатление, Андрей Сергеевич?
Оглушенный тем, что видел и пережил, Замурцев не сразу понял, что маленькое путешествие было не больше, чем иллюстрацией к той беседе с Павлином, которая, как выяснилось, продолжалась. Пока он приходил в себя, невесть откуда раздающийся противный голос успел вставить:
– А ведь не дурак вроде, мог бы и сообразить заранее, как оно рискует обернуться.
Собственно говоря, этот-то гадкий голос и вывел Андрея из оцепенения.
– Я, в общем-то, может, и действительно… но, с другой стороны…
– Да! – перебил Павлин, передвигаясь в сумраке колышущимся пятном. – Да! – причем, говорил он мягко и без злорадства, почти сочувственно. – Я знаю, знаю: легко жить на свете, когда вокруг полно людей, которые порядочнее тебя… Когда жизнь кажется чем-то вроде детской игры, и думаешь, что все шалости сойдут с рук… Я понимаю, как тяжело бывает, когда милый этот порядок нарушается (Андрей услышал протяжный вздох). Но бывает, что он нарушается – иначе как же достучаться до заложенного в каждом чувства справедливости?
– А вот и попробуем! – неожиданно рявкнул еще один, совершенно незнакомый голос, и тут же частые глухие удары стали лопаться, как показалось Андрею, прямо у него в голове.
Андрей опять очутился в «Вольво» и вздрогнул: в стекло над самым его ухом кто-то стучал в меру нетерпеливо. Ночь уже побледнела и стала полупрозрачной, как обсосанный леденец, поэтому стучавшего можно было довольно ясно разглядеть в бледном молоке рассвета. Досада, отравившая первый момент возвращения в реальный мир (Андрей боялся, что стучит либо какой-нибудь местный неотвязчивый пастух, либо – что было бы еще менее приятно – случайный мухабаратчик [41] ), быстро улетучилась, как только он разглядел несомненно европейский облик.
Встретившись глазами с Андреем, Неведомо-Кто заухмылялся, как показалось Замурцеву, почти счастливо, и тогда даже сквозь утреннюю мглу стало хорошо видно, что парню не больше тридцати (да еще эта легкомысленная кепка с длинным козырьком!). «Козырек» перестал наконец долбить в стекло и изобразил дружелюбный жест, а вместе с жестом в салон просочилось приветственное «Hi!» [42] , значит, Явившийся-Из-Тумана лопотал по-английски.
