Поэтому он не стал высмеивать чудовищные представления иностранца о России, а вместо этого спросил:
– Ты что, Эндрю, так в кепке и летаешь?
– Нет, конечно. Согласно инструкции, шлем я снял и выбросил. А кепка у меня всегда с собой, вот здесь, – американский Эндрю похлопал себя по штанине, на которую была нашита уйма карманов. – Просто я подумал: если я появлюсь перед русским парнем в шлеме, он наделает в штаны.
Оба захохотали. Не то чтобы очень уж остроумной была шутка, но отчего-то было ужасно весело.
– А что, леди не умеет улыбаться? – спросил американец, показав глазами на Джарус.
Андрей усмехнулся про себя: валяй, подлизывайся, она все равно не оценит, потому что не знает, что такое «леди», – это тебе не Америка с Европой.
– Эта леди, я тебе скажу, непростая. Она местная, но не мусульманка (Эндрю преувеличенно удивился: «О!»). Она езидка. Ты, разумеется, про таких не слышал? Конечно, не слышал. Езиды поклоняются дьяволу.
– О! – опять сказал американец. – Это твоя жена?
– Нет.
– Твоя девушка?
– Да нет…
– I see [53] … А что вы здесь делаете? Поклоняетесь дьяволу?
Они оба снова захохотали. Веселый парень этот американец Эндрю. Он, пожалуй, похож на тех, что в фильмах. Правда, не в наших, а в своих же, в голливудских.
– Значит, с бородой? – снова уточнил Андрей. – М-да, здорово вам мозги промывают… Скажи, а ты что, морской авиации летчик? Navy aviation?
– Почему? – удивился Эндрю Манн.
– Костюм-то – синий.
– Да нет, синий как раз не морская авиация. У тех – зеленый.
Замурцев еще раз поразился причудливой американской логике: ежу ясно, что, скорее, у морских форма должна быть синей.
– Как тебя сбили? Ракетой?
Эндрю ответил неопределенной гримасой и промолчал.
«Ракеты-то у иракцев наши, советские, потому парень и корчит лицо», – расшифровал для себя Замурцев и не стал настаивать.
В общем-то, не совсем удобно напоминать гордому американскому соколу, что свиста ветра в перьях пока что больше нет, но, во-первых, не делать же вид, что тот просто путешествует в этих краях автостопом, а, во-вторых, все могло бы завершиться гораздо хуже. В конце концов, существует ведь и обыкновенное человеческое любопытство.
– Извини, Эндрю, если тебе об этом неприятно вспоминать… Ты из Турции прилетел?
Американец секунду подумал, потом ответил утвердительно.
– А что бомбил?
Опять пауза. Потом – вежливый ответ:
– Не знаю.
Ну и черт с ним! И о том не спроси, и об этом. Наверняка бомбил базу в Эль-Кейне, в «Ньюсуике» и без того все нарисовано, видел он схему. И самолет его наверняка – F-111 с длинным носом и меняющейся геометрией крыла, – тоже мне, Мальчиш-Кибальчиш и военная тайна… Хотя, в F-111, кажется, не один пилот, и, может быть, парень летел не один. В конце концов, может, и зовут его вовсе не Эндрю Манн, а Леланд Стивз или Рональд Хэмфри…
– Саддам… – сказал американский Эндрю, очевидно, почувствовав, что не худо бы разрядить обстановку, – Саддам – вот так, – и он показал, как повесят Саддама Хусейна, и какая у того будет при этом физиономия, и как вывалится язык. Он специально протиснулся между спинками передних сидений и повернулся к Джарус, чтобы та тоже посмотрела и повеселилась.
Хотя – что, собственно, Саддам? Что все так уперлись в Саддама? Просто один из не самых умных Навуходоносоров. А если разобраться, историю все равно делают тираны и преступники, все остальные только пытаются ее подправить…
– Скажи, ты из посольства?
Замурцев отвлекся от своих саркастических рассуждений.
– Нет. Я так… по торговле.
Он подумал и добавил:
– Но номер на машине дипломатический, с красной полосой – видел? У нас, советских, здесь у всех такие.
– Да-да, вы здесь особая нация. Может быть, у тебя есть карта этих мест?
– Есть, но не очень хорошая. Для туристов.
Замурцев полез в бардачок и достал все ту же карту, стесняясь ее изношенности. Увидев ободранный лист, раскрашенный в веселенькие туристские цвета, Эндрю заметно погрустнел.
– А другой нет?
«Свою терять не надо было», – подумал Замурцев.
– Другой нет, извини.
Тогда американец задал неизбежный вопрос:
– Пожалуйста, покажи, где мы сейчас находимся.
– Приблизительно, ладно? – сказал Андрей, имея в виду, что сам не знает толком, куда за ночь они успели заехать.
– Хорошо, приблизительно, – согласился Эндрю Манн, имея в виду, что от такой замечательной карты нельзя требовать большой точности.
– Значит, так, – забормотал Андрей, – Румейлан проехали, получается: мы где-то отсюда… и досюда, – показал он.
– Но тут километров сорок, – неуверенно произнес американец.
– Ну да, верно, глаз-алмаз (последнее, разумеется, по-русски).
Летчик смотрел на его радостные кивки, словно на ужимки душевнобольного.
– А точнее ты не знаешь?
– Да мы… (как будет по-английски «заблудились»?) потеряли ночью дорогу, понимаешь?
– И что, полсотни километров так и ехали без дороги?
Какой занудный американец! Может, он вообще туповат, другой, между прочим, сразу бы заметил, что у «Вольво» на номере знакомыми буквами написано: SYR, Сирия то есть, парень, понятно? А он: «Which country?..»
– Ну, ладно, – сказал Эндрю, смягчась от нехорошего Андреева молчания. – А вот эта Аль… Малькия далеко?
– Не знаю.
– Well [54] . А когда мы поедем?
Это кое о чем напомнило Замурцеву, и он вместо ответа сказал:
– Ты извини, я лампочку выключу, а то аккумулятор сядет.
Он выключил свет в салоне, потом сообразил, что так и не ответил на американский вопрос, в очередной раз с огорчением вспомнил, что приключилось с его оливковой «ласточкой», и, ударив ладонью по рулю, сказал исключительно по-русски:
– Ку-ку машиночка, не фунциклирует.
Жаль, нет Петруни, тот бы этому парню все быстро растолковал.
Американец на всякий случай повторил:
– Ку-ку… Так почему бы на ку-ку не поехать? Он улыбнулся отвратительно безукоризненной улыбкой.
– Уф! Тяжело с тобой, какой ты быстрый!., (дальше по-английски) Сломалась наша машина. Мы сюда, между прочим, на это самое место не приехали, а, можно сказать, прикатились… Антенну, кстати, по дороге сломали… Так что, извини, не слышали, как по радио объявили, что ты пожаловал к нам в гости.
Тезка Эндрю на шутку не отреагировал.
– Слушай, а ты в машинах разбираешься?
– Так, более-менее, – уклончиво сказал летчик.
– Значит, вроде меня, – огорчился Замурцев. – Все дела на месте, а стартер не крутит и мотор не заводится. Что это может быть?
– Может быть… – Эндрю Манн выдал по-английски нечто совершенно непонятное.
– И ты можешь это починить?
Американец добросовестно подумал.
– В этих условиях, боюсь, что не могу, – впервые с его лица на несколько мгновений сошла витринная жизнерад о стно сть.
– Послушай, – сказал он наконец. – Я сейчас приду. О’кей?
– Пожалуйста. Иди, если надо.
– Я сейчас отойду, может быть меня не будет минут двадцать. Ты не волнуйся и не ищи меня. О’кей?
– Ясно. Я-то было подумал: может, у тебя…
– Нет, не это, – Эндрю починился и снова стал прежним голливудским парнем. – Это пусть будет у наших врагов. Верно?
Замурцев смотрел, как он долго топает по сирийской степи, медленно исчезая в утреннем молоке.
Потом его глаза переехали на Джарус. Как-то он о ней совсем забыл. Американец, упавший с неба, – это, конечно, необычно, это отвлекает.
– Знаешь, кто это? (езидка послушно смотрела на Андрея и молча слушала, к чему он уже привык). Летчик. Вон там летел, наверху. Американец. Ты понимаешь, кто такой американец?
Глазами она показала: да.
Больше он не знал, что сказать. Вчера столько всего было просто необходимо сообщить этим нечесанным волосам непонятного цвета, а сегодня уже ничего не осталось. Странно.
Вместе с тем, как женщина, она нравилась ему в это утро даже больше.
«У российских купцов слабость к цыганкам», – насмешливо подумал он.
– Так где же все-таки твой папаша? – протянул он задумчиво. Он сказал это, разумеется, по-русски, чтобы девушка не обиделась, хотя она вряд ли была способна на столь утонченные чувства. – Куда тебя девать, милая?..
Но тут же сквозь взрослую озабоченность проросла и заглушила ее мальчишеская гордость. Да, увы, он так и не увидел ни серную реку, ни лиловые горы, о которых мечтал в бане, ни даже остатки какого-то несчастного римского моста, но вот он зато сидит черт знает где в перевернувшейся два раза машине с дьяволопоклонницей и американским летчиком, сбитым над Ираком, – кто еще может похвастаться такой компанией!
Эндрю Манн появился, как и предупреждал, минут через двадцать. Быстро светало, и Замурцев разглядел его наряд во всем великолепии.
– Слушай, – сказал он, когда американец снова залез в «Вольво», – замечательный у тебя комбинезончик! (Удивительно, что парень почти не мерзнет в этой тонкой шкуре – видно, спасает теплое белье, как в свое время рыцарей.) Я в жизни не видел столько карманов, ей-богу!
– Sure [55] , – сказал Эндрю Манн; было видно без бинокля, что комбинезоном он действительно горд. – Вот это для авторучки (похлопал себя по левому рукаву), очень удобно, с клапаном… здесь – flare (вынул откуда-то из области бедра нечто похожее на толстый карандаш), не понимаешь? Пфф-ф-ф!..
Американец стал делать в воздухе паралитичные движения рукой, и Андрей догадался:
– A-а! Сигнальная ракета.
– …и еще факел (показал толстую цветную свечу)… сигнальное зеркало… («Прямо набор для Барби», – ввернул Замурцев, но американец дипломатично выдержал эту бестактность.) Здесь нож… пистолет… (Разумеется! Что за пилот без ножа и пистолета!) А вот эти… – рука вернулась от штанин к верхней части и похлопала по обеим сторонам груди. – Вот эти, надо сказать, трудно использовать, потому что, когда летишь в кабине, сюда ложатся лямки. Understood?
– Понятно, – бодро сказал Андрей, который заметил, что некоторые оттопыренные карманы Эндрю обошел молчанием. – А там у тебя как прошло – все о’кей? – он показал глазами в предрассветную степь за стеклом.
Американец чуть замялся, но потом кивнул:
– О’кей.
– Слушай, а у вас бывает, чтобы не о’кей?
– Боюсь, что я тебя разочарую, – сказал Эндрю Манн и снова похвастался зубами.
– Ты по радио ходил связываться, да? Ну и как? Удачно? Что сказали?
Американец ничего не ответил, только засмеялся, что Андрею не очень понравилось. Хотя, с другой стороны, могут быть у военного человека свои секреты?
«Наш бы сразу все сказал-показал», – подумал Замурцев.
– Look [56] ! – Эндрю хлопнул его по плечу и, указывая на какую-то полосочку над сердцем, сообщил, будто доверяя страшную тайну, – здесь, знаешь, что было? Имя, номер и звание… А здесь – squadron patch [57] . Но это все я должен был сразу уничтожить… А вот это, – сказал он, снова сделав голос веселым и громким, – это optional patch [58] , я придумал его сам. Видишь? Как тебе?
Он повернулся боком, чтобы Замурцев лучше разглядел на правом рукаве золотого орла с луной на голове, а вокруг – звезды с крылышками. Наверху была надпись: «No strings, no mirrors, just guts» [59] , авнизу: «Fortes fortuna juvat» [60] . Обилие золотого с голубым и латынь показались Андрею снобизмом, и он сдержанно отозвался:
– Нормально.
– Ну да, верно, этот patch не очень. У меня еще есть, похлеще. Оскаленная голова волка и надпись: «No mission too demanding» [61] . Но в части его нельзя носить. Я его надеваю так… (подмигнул) for girls [62] .
– Так у вас тоже строгости, смотри-ка! – изумился Андрей.
– Нормально, старина! – успокоил Эндрю Манн и снова хлопнул его по плечу.
Но что-то не слишком панибратское было за всеми этими улыбочками и похлопываниями. Какая-то плотная чешуя.
– Так вот, тот patch я нацепляю для девчонок. Девчонкам нравится с волком, – он подмигнул Джарус и оскалил зубы, изображая свой patch, а потом оскал перешел в уже знакомую бодрую улыбку, которая все больше напоминала Андрею какой-то жизнерадостный бродвейский мюзикл.
Внутренний голос сказал: интересно, а что он о тебе думает?
Американец словно почувствовал критический Андреев настрой, перестал освещать салон «Вольво» зубами и напомнил, что он все-таки гость:
– Ну, мой русский друг, что ты предполагаешь делать?
Замурцев усмехнулся.
– Ты мне подал отменную идею.
Он дотянулся до сумки на заднем сиденьи и достал еще довольно полную бутылку «Варцихе». Эндрю Манн пришел в бурный восторг.
– О! Вот теперь я верю, что ты в самом деле русский!
Не меньше, чем коньяку, он обрадовался домашней снеди, приготовленной Мисюсь.
– О! Gorby snack! [63]
– Это моя жена сделала.
Замурцев выпалил и осекся: эх, не надо было этого говорить.
– О! Так ты еще и женат!
Глаза американца посмотрели на облако езидкиных волос, как показалось Андрею, с излишним интересом.
– Не понимаю, тебе-то какое дело, – пробормотал он по-русски и сунул летчику пластмассовую крышку от термоса. – Take this [64] .
– То perestroika! [65]
Опять приятное хочет сделать, насмешливо подумал Андрей. Он протянул Джарус остатки вчерашней курицы, девушка взяла их и снова отвернулась.
После того как по первые пятьдесят грамм было выпито и в дело пошла запуска, Замурцев сказал:
– Между прочим, Эндрю, можешь напороться на такого, кому твой тост не очень понравится.
Американец даже прекратил жевать.
– А тебе нравится?
– Да я как-то глубоко не задумывался.
– А! Ты – большевик!
– Да нет… то есть… (по-русски). Как тебе объяснить, американская твоя морда? (Эх, был бы Петруня, он бы выдал что-нибудь затейливое, вроде: «КПСС как яркое проявление простодушия русского народа».) Понимаешь, Эндрю, люди – как муравьи: сколько ни разрушай муравейник, они такой же создадут.
– Перестройка – это же великолепно! Это огромно!
– Огромно, – сказал Андрей. – Но я как-то стал уже бояться, что чем огромней цель, тем колоссальнее обман… Давай еще налью.
Американец смотрел на него с сожалением.
– Ты не демократ!
Но крышку протянул.
– Да бог с ними, с демократами и со всеми прочими! – сказал Андрей. – Твое здоровье, Эндрю… Слушай, мне наша обстановочка здесь сейчас напомнила одно место, где я был в юности. Там тоже из чайной посуды пили исключительно не чай. Хотя место называлось «чайная» (он произнес это слово с пижонским английским акцентом). Ты знаешь, что такое «чайная»?.. Это значит: утром голова трещит, одежда черт-те в чем заляпана и пломба во рту исчезла. Понял?..
Американец подтвердил, что понял: «чайная» – это ужасное место.
– Когда же это было?.. В семьдесят восьмом? Ну да! Весной, еще снег лежал. Нас послали в Сещу, под Брянском… город такой. В это время в Канаде должен был вот-вот упасть наш спутник, и военные готовились искать в тех краях обломки, для чего собрали со всех институтов ребят и натаскивали их как бортпереводчиков. А Брянск, видно, на Канаду похож! – Андрей засмеялся, и американец засмеялся следом, показывая, что понимает: Брянск на Канаду не очень-то похож. – Жили мы там в казарме, но ходили в штатском и пижонили перед девками подтяжками со страшным стебом (это уже было непереводимо и сказано по-русски, и даже показано жестами – в основном почему-то в сторону Джарус, а не американца). Чтобы мы совсем с цепи не сорвались, в части нам устроили дискотеку, играли там мы сами и местные бренчалы тоже. Но был приказ: петь только отечественные песни. Репертуар проверял местный политотдел в лице майора. Однажды я попытался сбацать что-нибудь из «Битлз», сказали: этого больше на сцену не пускать.
– Не может быть! Почему?
– Может… У нас все может быть… В Канаду мы отчего-то не поехали, а поехали обратно в Москву. На последней дискотеке в день перед отъездом я подошел к майору и говорю: «Есть очень хорошая песня, антивоенная, про американских летчиков, которые отказались сбросить на Вьетнам атомную бомбу…» – Замурцев не смог некоторое время рассказывать дальше, потому что Эндрю Манн совершенно по-детски захихикал, и рассказчик, заразившись, захихикал тоже; Джарус не смеялась, но Андрей заметил, что она слушает очень внимательно, словно понимает; короче, почти как вчера. – …И вот майор подумал-подумал и говорит: «Ладно, валяй». И я запел…
Негромко отстукивая на колене задушевный ритм, Замурцев запел:
