– Слушай, ты потрясающий парень! – сказал Эндрю Манн, когда Замурцев кончил петь. – Свинский был все-таки ваш прежний режим, имел таких ребят и так по-свински с ними обходился!
Эти слова покоробили Андрея. Не потому, конечно, что он был очень высокого мнения о системе, в которой существовал вместе с Мисюсь, Юлькой, Петруней, попугаем и всем прочим. Его покоробила американская самоуверенность. Удивительно! Ни Сталина у них не может быть, ни Брежнева. У нас может, у других может, а у них не может! Кто им сказал? Андрей опять пожалел, что нет Петруни.
– Как у тебя все просто, тезка! Наконец-то нам открылась истина, верно? А это, между прочим, можешь мне поверить, самая переменчивая величина. И может быть, только мы, русские, это знаем лучше всех. Сегодня есть бог, завтра нет, послезавтра опять есть. Сегодня Земля плоская, завтра круглая, послезавтра сплюснутая, и – заметь! – все время истина!
Американец смотрел, хлопая глазами. То ли слишком сложно для его технократических мозгов, то ли Замурцев сказал это не по-английски.
– Я на каком языке сказал? – спросил он у Джарус, но тут же вспомнил: ах он, дурень! – она же ни по-русски, ни по-английски не понимает и, следовательно, на этот вопрос ответить не может.
«Что-то я слишком разболтался, – подумал он. – И зачем столько наговорил-напел, как будто в первый раз американца увидел? Это коньяк и Муликов с его лиловыми горами виноваты. И разные дурацкие события, которые из нормального уравновешенного советского человека делают неврастенического героя интеллигентского кино. Тем более, что пыжиться уже вовсе ни к чему, потому что ясно даже ежику: самое интересное позади, все-все приключения состоялись, и от затянувшегося вечера аттракционов теперь впереди осталась лишь заключительная часть – так сказать, официальное закрытие в форме вручения Эндрю Манна вместе с Джарус местным властям. И лучше поскорее сыграть этот последний акт, особенно тягостный оттого, что ощущаешь, как за кулисами уже приготовились и ждут знака, чтобы задернуть занавес».
Убедившись, что «Варцихе» больше не осталось, Замурцев сказал:
– А что мы, собственно, сидим? Пошли дорогу искать!
Он сжал пальцами нос и голосом простуженного радио прогнусил – как учили тогда, в Сеще:
– Tower, this is Aeroflot number one, one, two, five, seven. Request permission to start the engines [70] .
Он с наслаждением увидел, как круглые глаза Эндрю стали еще круглей.
– О!.. – восхищенно простонал он. Потом ухватился за свою синюю кепку, надвинул ее до самых бровей и, еле шевеля из-под громадного козырька нижней челюстью, просипел не менее отвратительным, чем Замурцев, казенным голосом:
– Permission is granted [71] .
– Roger. Out [72] .
Замурцев взревел турбинами, и тогда Эндрю Манн приказал:
– Proceed to taxi strip number two! [73]
Продолжая прогревать двигатели, Андрей замотал в разлохматившуюся бумагу остатки закусок, собранные Мисюсь, забросил все обратно в сумку, потом прервал гудение, чтобы сказать Джарус:
– Надень куртку, пойдем дорогу искать.
– Слушай, ты на каком это языке говоришь? – поинтересовался Эндрю.
– На арабском.
– Ты и по-арабски можешь? Парень, это потрясающе!
– А ты думал, как я с ней общаюсь? – Андрей вытащил ключ из замка зажигания и сказал с нажимом, чтобы не дать американцу слишком пялиться на езидку:
– Tower, this is number one, one… как там дальше, черт побери… seven. Request permission to take off [74]
Сказал – и тут же, не дожидаясь ответной реплики, полез наружу из «Вольво», бросив езидке:
– Йелла! [75]
Очутившись на свежем воздухе, он немного подождал, но скоро обнаружил, что ни Джарус, ни американец не торопятся следом, и, ощутив непонятное раздражение, снова сунул голову в салон.
Эндрю Манн за это время успел протиснуться между передними сиденьями и, блестя зубами из-под кепки, показывал Джарус, за какую штуковину дергать, чтобы открылась дверь. При этом он, разумеется, что-то бодренько приговаривал по-английски.
Замурцев почувствовал, что раздражается еще больше. Во-первых, оттого, что и сам мог бы догадаться подсказать езидке, как выбраться из авто, – ведь прежде она ни разу этой операции не проделывала. А кроме того, ему почудилось во взгляде Джарус, когда она косилась на американца, что-то от обычной деревенской девчонки, любящей послушать банджо и пожевать резинку. А ему хотелось, чтобы оставалась другая Джарус, шепчущая непонятные слова, от которых останавливается сердце.
Эндрю Манн понял, что русский парень неспроста вдруг перестал быть аэропланом, и на всякий случай помахал рукой:
– О’кей, о’кей, мы выходим, – и это «мы» прозвучало совсем отвратительно.
– Почему не надела куртку? Замерзнешь, – назидательно сказал Андрей езидке, когда она появилась из машины.
Получилось очень строго, и американец мог подумать, что он ругает девушку за что-то, связанное именно с ним. Было неприятно, если Эндрю впрямь вообразит, что его ревнуют, поэтому, чтобы тот не вообразил, Замурцев решил сказать ему что-нибудь приятное, и, показав на небо, сообщил:
– А ты смелый парень. Я вот в летчики не гожусь: тут же обделаюсь.
Американец в ответ показал на вмятины на крыше «Вольво»:
– Брось! Ты сам парень не промах!
– Я просто жизнелюбивый, – сказал Замурцев со вздохом. – В деда. Он все время пел. То «Любовь разбойника», то еще что… Когда ушел на пенсию, то все читал романы и очень переживал за героев. За завтраком вдруг начинал рассказывать: «Представляете, а князь Вадбольский тут и говорит…»
Под высоким блеклым небом с неясными серыми разводами, обещающими оказаться облаками, было уже хорошо видно во все стороны. Чувствовалось, что солнце вот-вот появится и осветит безмятежную равнину и силуэты холмов (а может быть, это были даже горы), видневшихся где поближе, а где совсем далеко. Было очень тихо, как и полагается в предрассветный час, только жужжали мухи. Поразительно! Откуда даже в самых пустынных местах берутся мухи?
Потом где-то неторопливо застучало. Звук был знаком Андрею, и он пояснил американцу:
– Качалка для воды. Значит, в той стороне, где она стучит, Тигр.
Однако звук разлетался так легко, что наполнял все вокруг. Потом донеслось ворчание автомобильного мотора, но сколько они с Эндрю ни вертели головами, ничего похожего на авто не увидели. Прямо мистика.
– Прикатились мы, очевидно, отсюда, – сказал Андрей. – Надо посмотреть, может, вон там остались следы от шин, ведь дождь почти совсем кончился, когда это случилось…
Они пошли вверх по глинистому откосу, уже почти совсем сухому, как будто никаких осадков не было, по крайней мере, целые сутки. Джарус шла сзади, не отставая. Эндрю иногда оглядывался на нее.
– Слушай, а как они поклоняются дьяволу? – вдруг спросил он Замурцева.
– Тебе это так сильно надо?
– Просто интересно… Это ведь на самом деле интересно, – повторил Эндрю Манн через несколько шагов.
Андрей, в общем-то, представлял, что за интерес у американского тезки. Он представлял это, поскольку все-таки был старше. Конечно, парень пережил немало, ведь не каждый день сбивают твой истребитель. И Андрей ему очень сочувствовал, между прочим. Но теперь летчик-налетчик слегка успокоился и окончательно уверился, что жизнь вовсю продолжается и что он снова неизбежно вернется к своим ангарам-капонирам и к бравым друзьям. И поэтому ничего удивительного не было в том, что он уже ощущал удары их ладоней по своим плечам, видел их лица и ожидание в глазах, предполагающее некоторые сдержанные подробности о том, как он падал в чужом небе, и как было жалко свой самолет с шахматными полосочками на крыльях, и как думал, пряча парашют и шлем, что упал у Саддама в Ираке, и как вдруг из тумана вылупился лимузин с настоящим русским, и как он пил коньяк с этим русским и с… и вот тут сдержанные подробности не должны были прерываться, ведь они так позабавят его товарищей. К тому же, они останутся с Эндрю Манном на всю жизнь, они теперь собственность его и его семьи, ими будет владеть его жена, а потом они перейдут его детям…
– Куда мы идем? – спросил летчик.
Замурцев остановился. Действительно – куда? У него как-то вылетело из головы, что они отправились искать следы «Вольво», которые должны вывести их на дорогу. Кроме того, он неожиданно обнаружил, что солнце уже высунулось из-за неровностей пейзажа, и все кругом сияет, и над далекими горами висят легкие облачка, как будто горы приподняли шляпы.
– Наверное, я пропустил место, – сказал Замурцев. – А может, машину так развернуло при кувырке, что мы вообще идем теперь не туда. Ты тоже ничего не заметил, Эндрю? Ну вот видишь… Давай поднимемся на те бугры и посмотрим.
Они пошли дальше, и через некоторое время американец снова вернулся к заветной теме:
– Почему ты не хочешь мне рассказать про этих… которые поклоняются дьяволу?
– Долго объяснять, – сказал Замурцев.
Получилось двусмысленно: то ли долго объяснять про езидов, то ли про то, почему не хочется рассказывать.
– Ну, если ты не хочешь, я сам ее спрошу.
Эндрю Манн остановился, поджидая Джарус. Не догадываясь, как не столь давно и Замурцев, что дьявол может оказаться вовсе даже не рогат-хвостат, он заговорил, деликатно прикладывая торчащий вверх указательный палец правой руки куда-то к уху:
– Значит, леди, вы верите в дьявола, да?
Он наклонился к ней и заискивающе шевелил светлыми бровями, выкладывая свои представления, приобретенные через смотрение голливудских фильмов:
– Госпожа Дьявол, как вы это делаете? Танцуете? Поете? А может, приносите младенцев в жертву?
Он, конечно, понимал, что ему не станцуют и не споют, ему просто надо было хоть что-то, чтобы наполнить Историю-которая-с-ним-произошла. И он напирал, помогая себе улыбкой:
– Я вижу, мисс, что вы не такая заколдованная бука, какой кажетесь.
Каз-зарма он все-таки, этот Эндрю Манн!
И вдруг произошло необъяснимое, невозможное и неприятное для Замурцева: Джарус протянула руку и погладила американца по щеке. На самом деле, конечно, не погладила, а просто дотронулась пальцем или двумя до тугой круглой щеки. Но неприятно было уже то, что ей, оказывается, хотелось это сделать. А еще неприятней было то, что жест был похож на тот, ночью в авто, когда она дотронулась до Замурцева. Хотя, понятное дело, американец более свежий и юный, несмотря на то, что упал с неба, а у Замурцева даже волосы в носу уже начали седеть.
– Что ты делаешь, Эндрю? – спросил Андрей голосом, который выдал его отношение к происходящему.
– Я? Ничего, – совершенно чистосердечно отозвался Эндрю.
– Учти, я за эту девушку отвечаю.
– Ты не хочешь, чтобы я с ней даже разговаривал? Я подозревал, что ты большевик!
Конечно, всего ему не объяснишь, это ведь просто солдат, хоть и американский. Но мог бы и сам догадаться не влезать в чужую жизнь. Он здесь, образно говоря, пролетом.
– Знаешь, вас, американцев, подведет когда-нибудь ваша… – в голове закрутилось дурацкое слово «фанаберия», а ничего подходящего по-английски от злобы не всплывало, и Замурцев сказал неопределенно, – это вот все… – и показал жестом что-то вроде султана из перьев у себя над затылком.
После этого он схватил езидку за руку, за худые, неожиданно жесткие, как у птицы, пальцы и потащил ее обратно к машине, не поинтересовавшись, идет или нет следом Эндрю Манн. Впрочем, Андрей уже не злился на американца.
Сам виноват, сказал он себе, нарассказывал затейливых подробностей. Это у тебя все так сложно в этом мире… а главное – хочется, чтобы так было; чтобы бурлили серные реки, лезли лиловые горы, падали спелые гранаты на камни; чтобы был Павлин и его дурманящие речи… по меньшей мере, – чтобы был Петруня. А кому-то нравится, чтобы все было проще. Тем более, что ты все равно знаешь, что Павлина нет, что Фильштинский давно на пенсии и что сказке конец.
Таща за руку Джарус, Замурцев дошел до места, откуда было уже видно его одинокую «Вольво», и увидел возле машины несколько фигур в военной форме – может быть, пять или шесть. Один из этих людей – как показалось издалека Андрею – дергал ручку двери (хорошо, что он не поленился все закрыть, когда уходили!).
«Ага! Мухабаратчики [76] проснулись!» – злорадно подумал Замурцев.
Рука американца схватила его за плечо (так он, оказывается, здесь, голубчик!).
– Парень, что это за люди?
– Местный «кей джи би» [77] , наверное, – сказал Андрей, чтобы тому было понятно.
– Они мне не нравятся, – заявил Эндрю Манн, и голос у него уже был не развязный, бродвейский, а нормальный шершавый голос летчика, упавшего черт знает где.
– Ты что! Не бойся, это же сирийцы! – заерепенился Замурцев, почувствовав, как рука летчика тянет его прочь от «Вольво». – Оставь меня в покое, я тебе не Горби!
Те, возле «Вольво», поначалу не замечали троицу, а поскольку ветерок тянул с их стороны, не слышали всех этих международных препирательств. Но потом случилось то, о чем еще в детстве предупреждали кинематограф и любимые книжки: в самый неподходящий момент чья-то голова повернулась, и вдруг люди в хаки, забыв про «Вольво», молча и сосредоточенно побежали в ту сторону, где находились Замурцев, Манн и Джарус.
