Жижа разверзлась, обнажая ровное, гладкое дно, с полностью отсутствующей растительностью на глинистой, ровной поверхности.
Множество искореженных, скрученных, мумифицированных тел, лежа в неестественных позах, провалившимися глазами на иссохшиеся лицах уставились на живых, своим безобразным видом вызывая страх и отвращение в глазах, пятящихся вглубь леса солдат и офицеров.
Обнажившееся подножие идола пришло в движение, забурлив потоками жидкой глины. Причудливым спрутом, чёрная, вязкая субстанция, вырвавшись в мир, извилистыми, длинными щупальцами коснулась мёртвых тел, вызывая скрип костей и скрежет давно бездвижных челюстей.
Тени, повинуясь воле этого бесформенного спрута, смиренно опустились к месту своего прижизненного обиталища, присоединяясь своей тёмной структурой к общей структуре Божества, однако сохраняя призрачную индивидуальность, как марионеточные куклы на представлении.
Комок голов, туловищ, ног и рук пульсировал у подножия истукана, завывая сотнями голосов жертв. Настолько сильное, исполинское существо, наконец-то прорвало грань реальности, являясь всей красе перед разбегающимися солдатами.
Воссоединение добавило теням силы, позволив вернуть дистанционный контроль над омертвевшей плотью. Едва первое, древнее тело, одетое в рубище из шкур и меховые сапоги, поднялось над шевелящимися останками, сжав в руке древнее, хорошо сохранившееся копье, как первый выстрел советского солдата вскрыл грудь мумии, насквозь пронзив трухлявую плоть.
– А вот и золото, – женщина в сарафане улыбнулась, принимая на плечо большую, чёрную птицу, спикировавшую сверху – забирай. Оно твое.
С этими словами тень женщины взвилась в воздух и опустилась возле подножия истукана, где закрыв руками былую наготу, лежало небольшое, хрупкое тело в изодранном, зеленом сарафане.
Она нежно погладила свое прижизненное пристанище по впалой щеке и, закатив глаза, влилась в тело божества.
Гром пронзил небеса, порождая крик изломанных гортаней. Воинство Чернобога тяжело восстало на непослушных, дрожащих ногах, готовое без устали идти хоть до края земли, чтобы изменять пространство подлунного мира на свой лад, бесконечно множа свои ряды.
Обессиленные, живые люди не могли далеко убежать, находя в себе силы, разве что на разрозненную, неровную стрельбу из всех стволов. Кто-то пятился, еще держась на ногах, кто – то вспахивая почву руками и ступнями, пытаясь уйти на карачках от приближающихся мертвецов, но каждого из солдата или арестантов настигала одна и та же участь. Покойник, быстро привыкнув к новым особенностям тела, неизменно настигал ослабленного живого, и волок вяло сопротивляющегося человека в разверзшуюся жижу.
Несколько мертвецов, отделившись от общей массы, понесли замершему, побледневшему полковнику ткань плащей – палаток, сдернутых тут – же с обезумевших солдат и офицеров.
На коричневом брезенте блестело и переливалось множество золотых и серебряных драгоценностей, захоронённых на дне за долгие годы существования озера, превратившегося в болото под действием темных сил.
Переливались рдяными всполохами опалы, манили своей тёмно – зелёной глубиной большие и малые изумруды, взывал прикоснуться к себе ладонью, лучащийся солнечной теплотой янтарь. Все это нагромождение драгоценных камней, богато перемешанное с золотыми и серебряными украшениями, отныне принадлежало полковнику, заплатившему за несметное богатство столь высокую цену.
Один из свежеумерщвленных офицеров, еще недавно отдававший команды на расстрел, подошел к бывшему командиру, закатившимися бельмами глаз уткнувшись в бледное лицо полковника. Он заговорил хриплым, прерывистым голосом и чувствовалось, что не по его воле чужие слова проваливаются сквозь глотку в пространство леса:
– Благодарю тебя… человек. Уговор… есть уговор… Я чту слово… я чту закон… злато и камни твои… но молчи. Молчи о том, что здесь… видел. Ибо еще не время… – выводил окровавленными губами мёртвый офицер, – у тебя нет детей… нет жены… твой век не коснется… моя воля… насаждайся жизнью… и иди… с миром…
С этими словами труп развернулся, возвращаясь на разверзшееся дно.
Стихия сбавила гнев, успокаиваясь в запоздалых, грозовых раскатах. Ожившие тела, вернувшись на глинистое дно, занимали практически все видимое пространство у подножия идола, постепенно погружаясь в затхлую, холодную жижу, вырывающуюся из недр земли на прежнее место.
Несколько минут спустя только медленное чавканье успокаивающейся жижи могло напомнить стороннему наблюдателю о том невероятном, ирреальном зрелище, произошедшем здесь совсем недавно.
Только медленное, минорное чавканье жижи…
Это не беспокоило полковника, получившего свое.
Вес брезентового мешка оказался неподъемным для одного человека, и он неловко опал в грязь, силясь закинуть большой груз на плечи. Тщетно. Добычу пришлось делить.
Большую часть несметного богатства, которое он так желал, осталось в грязи, вынуждая забрать с собой лишь малую часть.
