Я склонился над ним. В этой суматохе и беспорядке он сумел быстро отыскать мой взгляд, зацепится за него. Он успокоился, на мою улыбку ответил мне тем же, только скорбь омрачила его губы. Старость останется с ним навсегда, но и полученный опыт никуда не денется. Я протянул ему руку. Он схватился за мою ладонь, и в этой крепкой хватке я ощутил маленькую победу над всеми страхами. Он сумел победить себя — сумеет победить всех врагов.
Я помог встать ему на ноги, и всё это время он не выпускал меч из рук. Он молчал, молчал и я. Но в его дрожащем дыхании, в его пронзительном взгляде, в его боевой стойке я отчётливо видел как взращивается вера в победу. Он не мог глаз оторвать от моего доспеха. Жадно разглядывал пластины из свернувшейся крови, и восхищался. А потом его глаза упали вниз, туда, где стояла в грязных лужах Дрюнина орда, с мечами обращёнными на ворота. Парень широко улыбнулся. Воодушевление переполняло его. Он готов был пасть в истерику от нахлынувшего потока эмоций. Он действительно уверовал в завтрашний день.
— Пойдём, — сказал я ему, и хлопнул по плечу, — мы будем сражаться плечо к плечу.
Я не знаю откуда во мне появилась такая душевная сентиментальность. Мне должно быть абсолютно похер на всех этих людей. На их проблемы. На их судьбы. Но… мне не похер. Мне хочется разделить с ними это ужасное бремя. Словно, я делаю это не в первый раз. Я понимаю этих людей. Прекрасно понимаю, что они испытывают, и мне кажется, что жизнь не спроста наградила меня моей новой способностью. Мой доспех — исцеление общества. Очистка земли от скверны. Я не хочу этому миру нести свободу и процветание. Но я хочу сделать местных людей свободными и процветающими. Они-то и должны сделать из этого мира то место, где жизнь станет безопасной. Где жизнь, наконец-то, обретёт смысл.
Перехватив рукоять своего меча двумя руками, я подошёл к молчаливой стене из нескольких сотен воинов.
— Ребята, можете немого разойтись? — спросил я.
Мой голос выделялся на фоне остальных. Жутко булькающий, словно кто-то захлёбывается собственной кровью в подвале, и этот кто-то к тому же еще и женщина. На меня глянуло три десятка глаз, после чего стена из мужчин медленно начала расходиться, создавая для меня брешь, достаточную, чтобы я мог крутиться со своим мечом и никого не поранить.
Звериный вой усилился, как турбина самолёта перед самым взлётом. Обратный отсчёт нашей жизни начался слишком стремительно.
Здесь, на высоты третьего, а может и четвертого этажа открывался прекрасный вид. Лес как на ладони. И этот зелёный поролон устилал вокруг нас всё до самого горизонта. Я смотрел туда, куда уставились все. У самой линии горизонта можно было разобрать лишь зелёную полоску, извивающуюся волной в жарком мареве, а вот если опустить взгляд на середину леса, можно многое увидеть.
Листва.
Листва там взмыла в воздух. Покрытые густой зеленью верхушки деревьев содрогнулись так, словно в них ударил грузовик. И только сейчас до нас докатилась волна безумия. Никто не дёрнулся. Мы продолжали взирать на лес, над которым в воздух взмывали вороны там, где деревья вновь и вновь содрогались.
Волна гнева и боли стремительно неслась за нашими душами.
Упитанный густой зеленью лес мучительно содрогался, подобно раненому животному, медленно умирающему под палящим солнцем где-то на грязной обочине. Волна истинного безумия стремительно неслась нам на встречу, и я побоялся даже моргнуть. Сомкнёшь веки на миг — и ты уже в гуще битвы. Мой выбор — смотреть ярости в глаза, когда она бросается на меня.
Тяжёлый выбор. Не каждый решиться заглянуть страху в глаза, от чего меня быстро окружили воины с опущенными в пол глазами, или вовсе, зарытыми.
Где-то в километре от нас с макушек деревьев в воздух взмыла листва, словно кто-то невидимый сдувал вековую пыль. А потом сама земля заговорила с нами. Бесчисленный топот. Сосчитать его было невозможно, земля готова была разверзнуться от постоянных ударов нескольких тысяч звериных лап. На поверхности грязных луж появилась рябь. Лица вояк заметно окрасились в неприемлемо-бледный. У меня появилось нестерпимое желания заорать на них, встряхнуть хорошенько, да так, чтобы вся дурь осталась там, внизу, в грязной луже, а всё хорошее, что прячется в глубинах их душ приняло гордую стойку, здесь, на первой линии обороны, рядом со мной.
Я уже протянул руку, чтобы схватить ближнего к себе воина и хорошенько встряхнуть, как услышал пение. Плотные ряды воинов запели. Мотив был мне не знаком, слов разобрать у меня не получалось, как будто они пели на каком-то незнакомом мне диалекте. Но что я точно уловил, что это была не простая песня. Из уст трёх сотен воинов звучала молитва.
Молитва.
Моих ушей коснулось прекрасное молитвенное пение. Мне было плевать на слова песни, от их пения мне не холодно и не жарко. Главное, чтобы общий транс, в который вояки пытались впасть, положительно сказался на их мотивации и готовности сражаться до последнего вздоха. И еще одно — мне остаётся верить, что это прекрасное пение не станет эпитафией для наших душ.
