А бывали ли конфликтные ситуации в состоянии подпития? У Сёмушкина не помните, а – с вами самим? Какие-то странные люди провоцировали недавно в общественном месте драку? А не показалось ли?..
Сначала Владислав Игоревич, очарованно уставившись в яркий знойно-алый, возбуждающий самые грешные мужские инстинкты шевелящийся-говорящий белозубый рот номинальной грозы «ненормальных» всей области с льющимся из него как волшебный ручеёк дивным нежным голоском, и слабо вникая в смысл произносимого, тупо-машинально отвечал на задаваемые вопросы. Но в какой-то момент, словно почувствовав резкий тычок в болевую точку, вдруг очнулся и настороженно спросил:
– Простите, уважаемая Эльвира Ильинична, но мне не очень понятна постановка нашей с вами беседы. Её смысл, содержательная часть… Я предполагал иное…
– Смысл, дорогой Владислав Игоревич, заключается… – видно было, что «главпсихиатр» смущена, хотя и старается, крайне, впрочем, неуспешно, этого не показать. Чередующиеся покраснение и бледность лица так и имели место быть до самого окончания беседы. – Э-э… поскольку пациент Сёмушкин категорически заявляет, что без вашего «добро» никуда отсюда не пойдёт, мы и решили через подобную беседу с вами выяснить, насколько хорошо вы понимаете его состояние, сумеете ли морально и психологически помочь ему в адаптации среди здоровых людей после выписки…
– Туманно, но, в общем, удовлетворительно… – всё ещё глуповато-
стеснительно не решался он потребовать у красавицы для прочтения так неосмотрительно подписанную им, и только потом так спешно заполненную ею бумагу, способную оказаться каким угодно, возможно убийственным для кого-то документом. – Когда я могу приступить к беседе с Анатолием Никифоровичем Сёмушкиным?
– Да хоть прямо сейчас. Его по моему распоряжению, сделанному, как вы, наверное, заметили, в вашем присутствии, должны были пригласить сразу же. Санитары, проводите товарища следователя… обратно, к Зинаиде Абдуловне.
– Эльвира Ильинична, я и сам, без провожатых способен найти дорогу к кабинету вашего зама, откуда пришел меньше получаса назад. Хоть и запутанные у вас тут коридоры, но не настолько же…
– Нет, нет, Владислав Игоревич! Самому нельзя, не положено, – то, как встрепенулась главврач, как плетью хлестнуло Наконечного: эта молодая, но на редкость способная далеко пойти и уже многого достигшая особа явно выполняет, и, несомненно, вынужденно, под давлением какие-то, с непонятной пока целью, несвойственные и, сдаётся, не совсем приятные ей самой функции. – У нас без сопровождения по территории ходить не рекомендуется. Небезосновательно, как сами понимаете – режимное, всё-таки, учреждение.
Наконечный молча вышел в коридор, и тут же лицом к лицу столкнулся со «Штирлицем» Степчуком.
– Я сейчас, Владислав Игоревич, – коротко бросил на тот ходу, и бегом нырнул в ту же дверь, откуда только что вышел Наконечный.
Владислав, пожав плечами, продолжил свой путь, и уже на подходе к кабинету замглавврача Исхаковой словно споткнулся, ощутив мороз по всей поверхности своей кожи. У входа, ожидая разрешения войти, скромно переминался с ноги на ногу одетый в застиранную больничную пижаму, чем-то знакомый Владиславу невзрачный человек мало привлекательной внешности и трудно определимого возраста. Был он сер лицом, сутул, неровно стрижен почти наголо, «под расчёску», всем телом и конечностями худ до костлявости. В лишённых какого-либо сияния глазах – покорность судьбе и безучастность ко всему окружающему. И… – какая-то угодливая готовность выполнить любое приказание, униженная просительность. Жалкая бессмысленная улыбка…
Сердце сжалось, в голове зашумело. Потемнело в глазах. Не помня себя, Владислав бросился вперёд, но был мгновенно и крепко схвачен за плечи бдительными санитарами: мало ли чего…
– Да отпустите, дебилы, дайте с человеком поздороваться!
Санитары чуть ослабили хватку, но не отпускали до тех пор, пока человек в пижаме не вошёл в кабинет Зинаиды Абдуловны. Как только отпустили и Наконечный смог идти, по коридору в том же направлении торопливым шагом проследовал с довольным лицом «Штирлиц» Борис Борисович Степчук, просматривающий что-то напоминающую плотно исписанную бумагу. Неужели это тот самый, собственноручно подписанный им, горе-следователем Владиславом Наконечным, и только после этого заполненный докторшей неизвестный ему медицинский документ?
Сделав молниеносный рывок из-под опёки прозевавших этот момент санитаров, Наконечный в пару прыжков догнал Степчука, уже запихивающего заветный, судя по очень уж редко навещающей его бесстрастное лицо кривой улыбке, документ в недра своей знаменитой папки, и схватил за извечно холодную потную руку.
– Ты что, Влад? Взбесился? – попытался тот остановить не обещающего, судя по выражению лица, ничего хорошего следователя. – Неудобно как-то, люди кругом…
– Покажите-ка документик, почтеннейший!
– Успокойся, Владислав, не дури, мало ли какие бумаги попадают в мою безропотную папку-работягу. Всё собираюсь почистить от лишнего…
