Наконечному подумалось вдруг совершенно определённо: ну, вот, милейший Владислав Игоревич, дни преданной и бескомпромиссной вашей службы закону в рядах Прокуратуры Союза ССР сочтены.
– И всё же, Борис Борисович, не откажите в любезности. Никогда ведь ни о чём я вас не просил, и не думаю, что просить стану в будущем. Один-
единственный разочек уважьте, пожалуйста.
– Перестань, Влад, что о нас подумают… как пацаны малые сцепились из-за какой-то бумажки. Психи же здешние нас за психов и примут…
– По-человечески прошу, Борис Борисович, документ! – Наконечному, вдруг как-то сразу, в один момент смирившемуся с отчётливо, как никогда, замаячившей вероятностью перехода в ближайшем будущем в статус «БС» – бывших сотрудников, собственная участь была, по большому счёту, не так уж и страшна: домоклов меч изгнания из органов висел над ним с самого начала следственной карьеры. Но, чем теперь закончится дело Десяткина, кто и как доведёт его до справедливого законного результата, то есть раз и навсегда прекратит за отсутствием состава преступления – вот шарада… Переквалифицироваться, и оформиться в адвокаты, чтобы в качестве официально нанятого защитника попробовать помочь наиболее реальным и эффективным путём – так быстро, до суда, нет, никак не получится. Но, что же там, в этой бумаге, что? Неужели…
Нет-нет, не может быть! – отчаянно боролись в мозгу Владислава прямо противоположные начала – здравый смысл человека «умного», зря не лезущего на рожон, когда дело не пахнет ничем хорошим не только для него самого, но и для тех, кого он взялся защитить, и – здравый смысл человека честного, не способного позволить себе компромисса с совестью и обязанного сделать всё, чтобы пресечь эту гнусную фальсификацию с медицинским заключением, направленную на его устранение из процесса расследования как единственного на сегодня в области человека, способного спасти почти безнадёжное дело, не дать свершиться неправосудному приговору в отношении невиновного.
Внутренняя эта сверхнапряжённая борьба оказалась чересчур тяжёлой для нервной системы простого смертного. У него вдруг потемнело в глазах…
Неожиданно для самого себя потеряв самообладание и не думая уже ни о каких последствиях, Владислав выхватил у Степчука папку и начал торопливо вытряхивать её содержимое на ближайший подоконник. И пока опешивший Степчук, взвизгнув, оглядывался в надежде призвать на помощь кого-нибудь из здоровяков-санитаров, Наконечный с обалделым от такого наглядного подтверждения страшной догадки лицом, хотя внутренне будучи не очень-то теперь и удивлённым, взял с подоконника и оцепенело держал в руках медицинское заключение о себе самом, мастерски составленное на его глазах красоткой-профессором Князевой на бланке, заранее заверенном соответствующей врачебной комиссией и так неосторожно подписанном им в нескольких местах против слов-указателей «ознакомлен…»
Не попытался, даже если и успел бы, оказавшись более прытким, чем будто из-под земли выросшие санитары, по сути уже бывший следователь прокуратуры Наконечный ни порвать, ни скомкать вердикт не заседавшей медкомиссии, ловко сработанный единолично одним человеком, а значит в принципе незаконный, но по форме юридически полноценный, потому как при всех подписях и печатях… а – выронив его в спешно подставленные дрожащие растопыренные ладони «Штирлица», тихо прошёл в сопровождении двухметрового роста угрюмых детин в белых халатах в кабинет, где его ждали.
Окончательно признав, наконец, в жалком, действительно больше теперь похожем на сумасшедшего, чем на полноценного человека пациенте в пижаме когда-то жизнерадостного и юморного, охочего до многих жизненных удовольствий, крепкого телом и духом, высокопрочного идейно и на редкость честного, неподкупного ревизора Анатолия Никифоровича Сёмушкина, Наконечный, как ни старался держаться, самообладание всё же опять потерял, бросившись обнимать надёжнейшего из своих бывших помощников по трудному и опасному во все времена ремеслу добывания правды-матки:
– Что же с тобой сделали эти нелюди, садисты, фашисты…
– Осторожней на поворотах, сынок! – прошипела опёршаяся задом о подоконник, со скрещёнными на здоровенной груди сильными, как не у всякого даже связанного с физическим трудом мужчины, чёрно-волосистыми руками Зинаида Абдуловна и, поочерёдно встретившись взглядом с одним и другим тут же напружинившимися атлетами-санитарами, чуть повела бровью. – Одно ещё оскорбительное слово, и вмиг займёшь освобождающееся место своего
приятеля!
– Да тебе, громила, в самой страшной средневековой тюрьме извергом-надзирателем служить, а не порядочных людей тут лечить! – Наконечный, увы, к тому всё шло, перестал владеть собой…
Его судорожная попытка схватить Зинаиду Абдуловну за шкирку и размазать её по ближайшей стене, естественно, не удалась. Да и не могла удасться… – санитары и прочий персонал психиатрических лечебных заведений своё дело знают.
XXII
Александр Всеволодович как всегда не без внутреннего трепета снял трубку требовательно звонившего прямого московского телефона:
– Стюднев слушает…
