– А ты кричи и смейся, тут никто тебя не сдерживает… Эх, поженим вас, Шура с Корифеем, в лучшем виде! – так же готов был сорваться в громкий хохот от счастья бывший следователь прокуратуры Наконечный. – Ведь, мало того, что удалось, скостив наполовину срок отсидки дружка твоего ненаглядного, сэкономить для счастливой семейной вашей жизни целых пять лет, за которые умеючи можно не одно дитя настрогать, а и замуж ты, красавица, выходить будешь за человека, полностью реабилитированного по обоим неправедным делам – и убийству, и изнасилованию. По первым мелким мальчишеским судимостям, простите, формальных оснований для отмены приговоров не нашлось.
– Онемевшая при этих словах от избытка чувств Александра, глотая слёзы, подалась вперёд, взяла сидевшего вполоборота Наконечного за лежавшую на спинке водительского сиденья руку, и прижалась к ней губами.
Наконечный руку не отдёрнул, иначе это могло быть воспринято как ханжество. Наоборот – второй, свободной в этот момент от стакана с выпивкой и закуски, рукой мягко поглаживал роскошные чёрные волосы женщины, ни за что ни про что испытавшей столько несправедливости в этой жизни. Ни за что ни про что – это если, конечно, не считать все происшедшие с нею коллизии эквивалентной мистической платой за счастье настоящей большой любви.
– Но, тем не менее, ребята, с Корифея, может быть даже до вашей свадьбы, будут сняты и те прежние судимости. Только, не как эти два сфабрикованных случая, не путём отмены юношеских приговоров, которые, что ни говори, но были всё-таки законными, и под реабилитацию, естественно, не подпадают, а – путём автоматического погашения по истечению сроков давности. По этому основанию – всё в порядке.
– Владислав Игоревич… – Александра рыдала, уже не сдерживаясь.
– Значит, говоришь, на свободу воистину с чистой… – задумчиво произнёс потемневший в глазах Десяткин.
– Репутацией, Корифей! Совесть твоя и без того всегда чиста была.
– Хорошо. Справедливость вроде бы, в какой-то мере, в отношении кое-кого из участников всех этих событий, меня в частности, восторжествовала. Но ведь, именно в какой-то мере… Я реабилитирован по тяжким обвинениям, снимаются или, говоря юридическим языком, погашаются судимости по старым мелочам. Но, кто вернёт мне те пятнадцать лучших, цветущих, как говорят, лет жизни, которые я в общей сложности безвинно оттарабанил за две несправедливые отсидки не в самых комфортабельных местах обитания? Кто восстановит мне пять с лишним тысяч ночей, проведённых без любимой женщины? Кто-то хоть ответил, или когда-нибудь ответит за это? Чего молчишь, товарищ кандидат юридических наук? Сколько мне теперь отмерено для полноценной жизни? Вряд ли более чем десяток-другой лет, чтобы успеть испытать счастье позднего по обычным меркам отцовства; освоить и реализовать в деле какое-то достойное ремесло при минимальных шансах, опять же в связи с упущенным возрастом; получить приличное образование или хотя бы нормальную квалификацию на удачной практике… А ведь, виновные в моих, наших с Шуркой несчастьях жируют, веселятся, живут в почёте и спокойствии, как за своё личное благополучие, так и за будущее своих детей, а вероятнее всего и внуков, которым заранее все пути открыты.
– Пожалуйста, Корефанчик, успокойся! Такой радостный сегодня день, а мы… Давайте, оставим всё грустное на потом, а? Владислав Игоревич, скажите ему…
– Не всё сразу, Корифей… – Наконечный, выплеснув в приспущенное боковое окошко остатки шампанского из стакана, попросил у Александры водки. – Дойдут руки правосудия и до этих мерзавцев. Главное – дело сдвинулось. Как говорит глава нашего государства46, процесс пошёл. Тысячи, десятки тысяч реабилитированных скоро вернут свои добрые имена. Уже сколько вернули…
– Имена – это, конечно, славно. Но загубленная жизнь, невозвратимые годы… Да и, пока твоё правосудие доберётся до каждого подонка от этого же так называемого правосудия, если вообще когда-нибудь доберётся, сколько ещё невинных душ будет загублено, судеб исковеркано…
– Слышу я, Корифей, затаённую угрозу в твоём голосе. Может, и ошибаюсь, но что-то беспокоит меня в твоём умонастроении. Каждое произнесённое тобой сейчас слово справедливо, но… не лучше ли, действительно, как того желает и наша Шурочка, отложить все напряжённые мысли немного на потом? А сегодня давайте-ка радоваться, ведь есть в честь чего!
– Правильно, мальчики! А можно, и я себе водочки вместо шампанского плесну малость? Что-то в душу такое крадётся тревожное. Гнать его прочь! Не хочу, чтобы оно перешибло радость встречи. Ну, Господи, что же это такое! Тревога вдруг влезла, и уходить не хочет. Трясучка какая-то внутренняя…
– Шурк, а давай напьёмся с тобой так, как в ту нашу ночь, за которую меня засадили в этот последний раз! – встряхнулся вдруг и Корифей Десяткин, в глубине глаз которого Наконечный успел заметить уже зародившуюся недобрую искру.
