—
Монстр. Демон. Сатана. Смите часто приходилось сталкиваться с этими словами в работе: люди охотно навешивали эти ярлыки, пытаясь объяснить чудовищные поступки. После каждого случая массовой стрельбы в Америке стрелявшего моментально объявляли сумасшедшим монстром; никто не хотел рассматривать его преступление в контексте культуры, боготворившей оружие. Когда полицейский стрелял в чернокожего, его пытались выставить паршивой овцой. Но как быть с миллионами солдат, на первых взгляд нормальных, которых вербовали в армию, чтобы убивать незнакомых людей на войне? Неужели они все чудовища? Как пугающе легко миллионы людей соглашались участвовать в геноциде и в Холокост, и при разделе Индии[26]. Похоже, превратить человека в убийцу ничего не стоило; это происходило мгновенно, как поворот ключа в замке. Достаточно было использовать ключевые слова.
— Вы слушаете? — в трубке раздался нетерпеливый голос Анджали.
— Да. Слушаю.
— Хорошо. Тогда будем на связи.
— Анджали. Погодите.
— Да?
— Какая она? Мина.
Последовала долгая тишина.
— Самая храбрая клиентка, храбрее я не знала, — наконец ответила Анджали. — Но по ней этого не скажешь.
— А в чем эта храбрость заключается?
Анджали тяжело вздохнула.
— Вы хоть представляете, чем она рисковала, подавая в суд на братьев? Нам пришлось давить на полицию, чтобы они открыли дело. Когда я впервые ее увидела, она была при смерти. Она пыталась спасти мужа и получила сильные травмы. Сначала подожгли его, потом пытались помешать его младшему брату спасти Мину.
— Фотография в газете…
— Да. Она изуродована.
— И ничего сделать нельзя? Как-то помочь?
— Чтобы она выглядела более презентабельно? Вы это имеете в виду? А смысл? — Анджали явно разозлилась. — Думаете, кто-то еще женится на этой бедняге? Думаете, соседи когда-нибудь с ней заговорят? Она навсегда останется парией, этого не изменить.
— Тогда зачем подвергать себя лишнему испытанию и подавать в суд?
Повисла напряженная тишина. Наконец Анджали заговорила, произнося каждое слово медленно и отчетливо:
— Чтобы появился прецедент. Чтобы следующему выродку, который захочет сжечь женщину живьем, было неповадно. Чтобы запереть этих монстров за решетку до скончания дней. Надеюсь, так и будет. Вот зачем. Жизнь Мины уже не станет лучше. Соглашаясь участвовать в процессе, она об этом знала. Поэтому она — самая храбрая моя клиентка. Теперь понимаете?
— Понимаю, — пробормотала Смита.
Закончив разговор, она закрыла глаза, обдумывая все, что ей рассказала Анджали. А когда открыла, перед ней стоял Мохан и хмуро на нее смотрел.
— Привет, — тихо произнес он.
От страха она наклонилась к столу.
— Что-то случилось? — прошептала она. — Шэннон?
— Ее уже перевели из операционной, — сказал он. — Она отдыхает. Операция прошла быстрее, чем планировали. Все хорошо.
— Слава богу.
Мохан кивнул.
— Зашел тебе сообщить. Работай дальше, еще увидимся. — Он повернулся к выходу, но вдруг остановился, заметив на экране ноутбука фотографию Мины. — Это она? Мина?
Смита кивнула. Мохан присвистнул.
— Бедная женщина. Ее… Столько шрамов. Лицо как карта.
«Какое точное сравнение, — подумала Смита. — Карта, начерченная жестоким картографом-женоненавистником».
Мохан сел напротив.
— Можно ли привыкнуть к таким ужасам? Ведь по работе ты наверняка часто с таким сталкиваешься?
Она покачала головой, не в силах ответить. Куда бы она ни поехала, сезон охоты на женщин был открыт везде. Изнасилования, женское обрезание, сожжение невест, домашнее насилие — везде, в любой стране над женщинами издевались, изолировали и затыкали им рты; сажали за решетку, контролировали, наказывали и убивали. Иногда Смите казалось, что вся история человечества написана женской кровью. Мохан, безусловно, был прав: чтобы ездить в отдаленные уголки планеты и рассказывать истории этих женщин, требовалась определенная отстраненность. Но можно ли к этому привыкнуть? Нет, привыкание — совсем другое дело. Вся ее репортерская деятельность не будет стоить и выеденного яйца, если она привыкнет к несправедливости, причиненной таким, как Мина.
— Я… нет, не думаю, что можно привыкнуть, — ответила она. — Но я никогда не задерживаюсь в одном месте надолго, не вовлекаюсь, понимаешь?
Он нахмурился.
— А это хорошо?
— Дело не в том, хорошо это или плохо. Такая у нас работа.
— Ясно. — Он кивнул. — Что ж, не буду тебе мешать. Увидимся.
Смита проводила его взглядом, заметила, что он идет вприпрыжку, развернув ладони назад. Потом вернулась к экрану и продолжила читать о несчастной разрушенной жизни Мины.
Глава восьмая
Cмита стояла в лобби «Тадж-Махала» с чемоданом, и уже трое сотрудников отеля спросили, нужна ли ей помощь. Она достала телефон и позвонила Нандини.
