Горный пейзаж тут же сменился на привычную суету и грязь Курского вокзала, сидевшего уже в печёнках. Давешние менты стояли по стойке смирно у мусорного бака и фальшиво выводили: «Наша служба и опасна, и трудна. И, на первый взгляд, как будто не нужна…» Дирижировала ими всё та же проститутка. Она вдохновенно махала какой-то палкой и всё время кричала на «солистов». Бомжей почему-то не было. На их месте, у рекламного щита по привычке на корточках пристроился мой дружок по гражданке Витя Головорез.
Витёк зачем-то повязал на шею платок и, сцепив в замок пальцы в синих татуировках, с видом ценителя наслаждался творчеством этого странного трио. Шалава-дирижёр, едва не зацепив своей палкой-махалкой Головореза, улыбнулась щербатым ртом и, подмигнув мне, вдруг заговорила голосом диспетчера:
– Уважаемые пассажиры. Объявляется посадка на поезд номер… сообщением Москва… Отправлением… часов. Поезд находится на первом пути платформы номер один. Нумерация вагонов начинается с головы поезда. Счастливого пути. Повторяю.
– Шмель, дракона мать! О, а это уже Головорез.
– Не слышишь, что ли? Твой паровоз на первой и второй рельсе стоит. Бери ноги в руки и дуй туда. Тяни ногу, путай след. Братва уже тебя заждалась.
И тут над всем этим бедламом раздался чистый и ясный голос мамы:
– Саша, сынок, просыпайся скорее. На поезд опоздаешь. Я ведь тебя уже два года жду.
– Всё, всё, мам, иду уже, – и я, стряхивая с себя сонную одурь, приснится же такое, побежал по перрону, выискивая свой вагон.
– Да, лихие времена были, отчаянные… – Равиль привстал и подкинул в угасающий костёр сухую валежину. – Если бы ты Саида не вырубил, мы бы не устояли. Смели бы они нас как пить дать. Я, честно сказать, тогда здорово перетрухнул. Прости, но не верил, что ты так легко «чёрного пояса» уделаешь.
– Хм, легко. Не фига там лёгкого не было, – я поправил разгоравшуюся в костре корягу. – Повезло просто. «Чехи» – бойцы лютые. И умелые. У них в горах каждый второй, не считая первого, каким-нибудь единоборством занимается. В спортзале Руслан разделал бы меня под орех. Тогда на складе его позёрство подвело. Решил покрасоваться перед земляками – вот и подставился.
– Зато потом вы как дружили. Мы с ребятами даже немного завидовали вашей троице. Ты, Чуёк, Саид – вы же братьями стали. Но это случилось позже, после драки на складе. А тогда, под берёзой, на кону стояло многое, и всё зависело от тебя. И ты не подвёл, братишка. Ты – настоящий Иванов. Из тех, на ком вся Россия держится.
И, обняв меня за плечи, татарин принялся всматриваться в отблески пламени, огненными человечками плясавшего на головешках костра. Так и сидели мы, обнявшись. Два уже немолодых, жёванных жизнью мужика. И казалось нам, что мы снова, как много лет назад, стоим плечом к плечу перед опасностью и с юношеским нахальством не сомневаемся в победе. И было нам снова по двадцать, и весь мир лежал под нами, а впереди ещё долгая счастливая жизнь, наполненная великими свершениями.
Как будто не было за плечами прожитых лет, омрачённых потерями, которые тяжким грузом лежали на сердце. Не было неудач и разочарований, сердце не сбоило и давление не скакало.
Эта, на миг нахлынувшая иллюзия сладостным наваждением захватила душу, и я почувствовал, как на моём лице блуждает глупая, бессмысленная улыбка.
– Друг! Друг! – бесцеремонный вопль Галушкина, раздавшийся в самый неподходящий момент, вернул меня в реальность. Андрей стоял распаренный возле бани и, блаженно потягивая пиво из бутылки, явно хотел поделиться своим счастьем.
– Вот гад такой, нигде от тебя покоя нет, – сердито проворчал я и, обернувшись на зов, встретился с насмешливым взглядом Якупа.
– А ты всё такой же, Саня, – не пряча лёгкой усмешки, произнёс Равиль. – И не боишься ты Бога прогневить. Он всю твою жизнь посылает тебе друзей. Пусть Андрей и шустрый не в меру, но зато весёлый и преданный. А ты как будто этому и не рад.
– Это Андрюха-то преданный! – по привычке вскинулся я, но под взглядом Равиля осёкся.
– Прав ты, братишка, конечно, прав. Не обделил меня Всевышний дружбой с хорошими и честными людьми. Но с Другом у меня особая песня. Мы уже без подначек и не можем с ним общаться.
– Ну, вам виднее. Как говорится, «милые бранятся – только тешатся», – подмигнул мне татарин и захохотал.
– Слушай, Равиль, – поморщившись, обратился я к не в меру развеселившемуся побратиму, – всё хотел тебя спросить. Партаки[17] твои ведь за колючкой сделаны. Довелось-таки баланды похлебать?
Сразу посерьёзневший Якупов помолчал с минуту, а затем, помешивая палкой догорающие угли костра, неохотно произнёс:
– Довелось, Саня. Что тут скрывать. Мне много чего на своём веку довелось. Да и ты, я думаю, хлебнул немало.
Равиль посмотрел на меня как-то изучающе, тихо вздохнул и продолжил:
– Нет, у хозяина ты не был. Я бы почувствовал. Я нашего брата-сидельца из тысяч отличу. Странно, как ты проскочил. С твоим-то характером! А я, к слову сказать, не удивился бы, доведись нам встретиться где-нибудь на пересылке.
