Вспомнилось возвращение домой после службы и как неумолимая судьба завертела, закружила меня в своём водовороте, грозя утопить, размазать глупого человечишку по подводным камням. То-то вон Равиль всё удивлялся, почему я не сел тогда. А я и сам не понимаю, почему. Почему не отправился за решётку, почему не остался там, в горах, с простреленной головой, почему не сдох в пьяном угаре на какой-нибудь хате. Не жизнь, а сплошные «почему?». Да, видно, уберёг меня Бог для чего-то важного. Для чего-то ведомого только Ему.
Да и деда Степана нужно благодарить. Не жалел он для внука ни слов, ни подзатыльников. Нет уже деда давно, а в голове до сих пор звон от его затрещин стоит. На всю жизнь те уроки в памяти остались.
Ну вот и конец пути. Поблагодарив проводницу за радушие и гостеприимство в пути, я вышел в тамбур вагона, где одна из попутчиц, дородная женщина средних лет, путешествующая с тремя отпрысками, никак не могла справиться с расшалившимися не ко времени карапузами. А тут ещё, как на грех, чемодан расстегнулся. И вывалившиеся из него пожитки живописно украшали собою ступени лестницы. Женщина, кажется, Лариса, которую уже вовсю захлестнула истерика, кричала на детей и, громко рыдая, пыталась собрать валявшиеся тут и там колготки, юбочки, носочки…
– Спокойно, мадам. Чип и Дейл уже спешат на помощь, – пошутил я и принялся проворно собирать вещи. Нужно было торопиться. Время стоянки поезда неумолимо утекало. У нас оставалась всего-то пара минут в запасе. Наконец, с капризным ящиком из фетра было покончено, и я, передав по одному огольцов в заботливые руки мамаши, с чемоданом в руке и с собственной сумкой на плече, спрыгнул на щебень перрона и замер. Раздававшаяся из густых кустов сирени уже почти забытая трель пернатого солиста своими переливами и коленцами проникала в душу, добираясь до её самых заветных уголков. Так и стоял, не смея шелохнуться, словно зачарованный. Один Бог знает, сколько это продолжалось. Может час, а может, и мгновение. Время потеряло всякий смысл. Щемящее чувство от прикосновения к чему-то близкому и родному мягким теплом разлилось по сердцу, согревая его и заставляя ликующе стучать.
«Дома! Я дома! Мама моя, я вернулся!»
– Что, моряк, соловьёв заслушался? – вернул меня на землю женский голос. Недавняя попутчица Лариса стояла рядом, держа одной рукой злополучный чемодан, а второй крепко прижимала к груди младшего, Никиту, который уже обзавёлся шоколадкой и уплетал её с завидной скоростью. Умильное личико малыша, перемазанное шоколадом, лучилось неподдельным счастьем.
– Сколько же ты дома не был, года три? – с пониманием смотрела на меня женщина.
– Два. Я в авиации Северного флота служил. Не в плавсоставе.
– А-а-а, понятно, – протянула многодетная мать, вытирая запачканное лицо сына носовым платком. – И что же, у вас там, на Севере, соловьёв не было? – В глазах женщины мелькнуло удивление.
– Откуда? В тех лесах, где я служил, только глухари да тетерева поют. На гарнизонной помойке ещё ворон послушать можно было. Да зимой снегирей и синиц полно. Но из них и вовсе певцы никакие. Такие таланты, как этот, – я кивнул в сторону сирени, – только у нас водятся.
– Да, – согласилась со мною Лариса, – наш край на весь мир своими соловьями славится. Нигде больше таких нет.
– Ну вот, ты меня понимаешь. Я ведь только сейчас, как соловья услышал, до конца поверил в то, что и в самом деле дома. А то последние сутки, как из части уехал, всё как будто во сне ходил.
– Ну, поздравляю, служивый. То-то мать твоя обрадуется. Живёшь-то ты где?
– Да, в Соковом.
– А добираться как будешь? За мной муж минут через десять приедет, можем и подбросить.
– Да нет, я пешочком. Тут напрямки, через речку недалеко. Не поверишь: мне все два года один и тот же сон снился. Как я от вокзала домой иду, и в речке нашей умываюсь. Так что спасибо, конечно, но я пойду сон в явь превращать, – сказал я и улыбнулся, пытаясь при этом подмигнуть Никите сразу обоими глазами. Похоже, гримаса у меня получилась та ещё. Малец тут же захныкал и отвернулся, пытаясь спрятаться у мамки на груди.
– Ну, как знаешь. Как хоть звать-то тебя, моряк?
– Сашкой мать с отцом назвали.
– Спасибо тебе, Саша. И удачи во всём, – проворковала женщина и, неожиданно наклонившись, чмокнула в щёку, окатив напоследок сладким запахом духов. Я, смущённо крякнув, подхватил свою сумку и, не оборачиваясь, пошагал через прибрежные заросли по знакомой с детства тропинке.
Бормоча себе поднос что-то весёлое, я и сам не заметил, как добрался до узкого моста через нашу речку. Правда мостом назвать это сооружение можно было с большой натяжкой. Железный прямоугольник, усиленный рёбрами жёсткости и связавший два берега ручья, который на картах гордо именовался рекой Оселец, в прошлой своей жизни был просто бортом от тракторной телеги. И сейчас, по воле какого-то находчивого тракториста, он соединял город и пригород (бывшее село Соковое) по самому короткому пути.
