Окрепший со временем парнишка в компании собратьев по сиротской доле с успехом «бомбил» прилегающие к приюту дома в поисках съестного и шустрил на местном рынке, обчищая карманы беспечных покупателей. Таланты юного карманника были оценены по достоинству милицией, и он отправился в расположенный на острове Сахалин единственный в Союзе специнтернат (по сути, та же зона) для преступников, не достигших четырнадцатилетия. Первая судимость не заставила себя долго ждать, и через несколько месяцев после выхода из интерната его с распростёртыми объятиями встретила исправительно-трудовая колония для малолеток.
Нет ничего удивительного в том, что юноша, воспитанный на блатной морали, которому всю его короткую жизнь внушали, что на оскорбление нужно отвечать ударом ножа, недолго после освобождения оставался на воле.
Столкнувшись на остановке с пьяным хамом, он без раздумий пустил в ход свой острый, как бритва, тесак, который словно подтаявшее эскимо пробил гортань обидчика и, не останавливаясь, рассёк тому шейные позвонки, фактически отделив голову от туловища.
На лесосеку строгого режима в Архангельской области Витёк приехал с червонцем срока и звонким погонялом «Головорез». Поднаторевший на малолетке в понятиях и знавший иерархию уголовного мира, он не потерялся среди обитателей лагеря, а прочно обосновался в блатном бараке и провёл там все десять лет срока, строго соблюдая воровские законы.
Сразу после освобождения Головорез и не думал завязывать. Он отправился по стране в турне, собирая карточные долги и определяя места для будущей «работы».
Подвела молодого урку любовь. Повстречав однажды на улице Наталью, бывший вор и убийца взглянул ей в глаза, понял, что погиб, и вдруг передумал возвращаться к прошлой жизни. А может, не его эта жизнь и была, а какой-то небесный шулер перемешал спьяну колоду и выкинул Витьку чужие карты.
Нам неведомо, что творилось тогда у него в душе и что толкнуло выйти и сказать сходке: «Я ухожу!» Не знаю, почему, Витёк не рассказывал, а я и не спрашивал, сходка отпустила ренегата, и он осел в нашем городе у своей зазнобы.
Вместе со вчерашними школярами, наплевав на гордость и амбиции, закончил ПТУ и с дипломом экскаваторщика, синея многочисленными татуировками, пришёл устраиваться на работу по специальности. Руководство организации, которую Витёк осчастливил своим вниманием, при виде такого кандидата впало в ступор и поначалу отказало бывшему уголовнику. Но Виктор умеет быть убедительным, и вот уже несколько лет, с перерывами на запои, его персона украшает собою этот славный коллектив.
Так и жил бы себе спокойно Витя Беседин тихой жизнью рабочего человека – любил бы жену да впахивал на производстве, вот только беспокойная душа и врождённая тяга к авантюрам требовали встряски, и Витька прорывало. В такие дни его часто можно было обнаружить в городских притонах или среди пациентов медвытрезвителя.
А Наталья терпеливо ждала, когда душу родного забулдыги перестанут терзать бесы и он опомнится. Пропившись, Витёк каялся, просил прощения у жены и клялся, что это последний раз. На моей памяти этих «последних» не меньше пяти было.
Уже не помню, что нас свело вместе, наверное, кто-то из общих друзей познакомил, только я к Виктору сразу проникся искренним уважением и воспринимал его как старшего брата.
Ведь это он научил меня не пасовать перед трудностями.
«Нормальный пацан не должен менжеваться», – часто любил повторять Витёк. И когда кто-то из нас проявлял слабость или недостаточную, по его мнению, решительность, от презрительных насмешек Головореза не было спасения. Он запросто и кликуху стрёмную мог прилепить, такую, что на людях стыдно показаться. «Лучше сразу удавиться!» – как однажды метко оценил Зёха такое воспитание.
Да и разные неспортивные приёмчики рукопашки, которые помогли ему устоять в многочисленных стычках за место под лагерным солнцем, Витёк нам тоже показывал. На первый взгляд, ничего особенного, сплошной примитив, но в реальной схватке они были столь же эффективны и убийственны, как хорошо отточенный нож.
– …ну и бьют всех подряд. Насквозь помороженные, им никакой закон не писан. Шмель, очнись, ты меня не слышишь, что ли?
– А? Слышу, слышу…
Возмущённый голос Эдика отвлёк меня от воспоминаний и вернул в реальность.
– Ну что, там заморозки?
– Да не заморозки, а отморозки, – рассмеявшись поправил Немцев и, покачав головой, продолжил: – И о чём ты только думаешь? О ней, наверное, – кивнул он в сторону Натахи, которой были видно до фонаря все эти наши разговоры. И не дав встрять тут же встрепенувшейся подруге, он заторопился.
