– Да это как посмотреть. Сам он, конечно, с кастетом под мостом не сидит. Здоровье уже не то, да и незачем. Есть кому об уважаемом аксакале позаботиться. Бригада у него неслабая подобралась. Не чета этим мальчикам бройлерным, что с Боликом крутятся. Все – урки старой формации, штопорилы со стажем. Коля Колдун, Кучер, Гриша Бес, Коля Калуга… – «нэпманы», которые через «закон» не переступят. Таким барыг щипать западло. И живут они тем, что сами добудут. Но, как и положено добропорядочным гражданам, у себя дома не гадят, а выезжают «работать» подальше от области. По слухам, дальнобойщиков бомбят, магазины, кассы ломают.
Но это всё только слухи. Никто ничего толком не знает. Возвращаются из «командировок» и квасят неделю-другую, как у «честных» бродяг заведено. Потом опять куда-то пропадают. Сам Мартын с ними не катается. Сидит у себя на пруду в Петровке и рамсы разводит. За определённый процент, понятно. К нему много кто обращается. И братва, и барыги, да и простые мужики за помощью приходят. Он ведь авторитет ого-го какого уровня. Таких в Союзе немного было, а в России и подавно. Не вор в законе, конечно, но близко к этому. Мог бы и в столицах осесть, но выбрал нашу глухомань, тут, говорит, спокойнее. Опять же таких соловьёв, как у нас, нигде больше нет. Романтиком наш злодей на старости лет стал, – фыркнул Эдик и, взяв со стола яблоко, принялся громко им хрустеть. Яблоко было урожая прошлого года, с лежалыми боками и червоточиной у самого стебелька, но Немцев, нисколько этим не смущаясь, дожевал его вместе с косточками, выплюнул стебель и продолжил: – Крёстный отец, короче. Дон Мартыноне. Говорят, у него подвязы и в мэрии, и в милиции есть. Ну, как подвязы… Я думаю, просто уважают старика очень. За ум, за прямоту, за порядочность. Вот и обращаются к нему все подряд. Ну и прислушиваются, конечно. Его слово ведь многое значит. Болик перед ним, как болонка перед волкодавом, но Мартын в его дела почти не лезет. Иногда только, когда тот берега совсем терять начинает.
– Головорез тоже с Мартыном?
– Ха! Ты Витька, что ли, не знаешь? Он сам с собой. Как завязал, так один на льдине и сидит. Хотя воровское ему не чуждо и вес среди братвы он имеет. Сам Мартын к нему с уважением относится. А так всё у Виктора Сергеевича по-старому. Недавно только из очередного запоя вышел и опять на свой экскаватор полез – руду стране давать. И как его только на ДСФ держат? Видать, и там он ужасов на начальство нагнал, – усмехнулся друг и пошарил взглядом по столу, чего бы ещё сожрать.
Воображение тут же услужливо нарисовало образ урки, гнущего перед начальством пальцы в синих татуировках и на фене терпеливо поясняющего прорабу, насколько тот, рог тупой, кругом не прав, а вот он, Виктор Беседин, человек ангельского терпения, в последний раз прощает его неразумного.
«Ужасов нагнал», – невольно улыбнулся я. Да Витёк одним своим видом ментов с неустойчивой психикой до диареи доводил, а уж техническая интеллигенция должна сознание терять при первой же его фразе на фене.
Меня, если честно сказать, первое время самого жуть пробирала от вида этого, испещрённого наколками, не старого ещё, жилистого мужичка с жёлтым оскалом рандолевых зубов. И я, перестав слушать что-то бубнящего Эдика, принялся копаться в памяти, пытаясь вытащить из её закоулков тот момент, когда мы впервые встретились с Головорезом.
Виктор был не здешним, и занесла его в наши края не страсть к путешествиям, а обыкновенная алчность и желание забрать карточный долг, проигранный ему во время последней отсидки нашим земляком, мелким воришкой, которого угораздило сесть играть за один стол с блатными. Судьба Витьку Беседина не баловала с самого его рождения и, словно проверяя на прочность, подкидывала ему одно испытание за другим.
– Такую жизнь надо было в карты проиграть, – часто сетовал он, когда во хмелю делился с нами мучившими его воспоминаниями.
Правда, такое случалось нечасто, и знали мы о нём не так уж много. Только то, что он сам по пьяни нам поведал.
Иногда у меня при общении с этим сильным, уверенным в себе мужчиной складывалось странное ощущение того, что он живёт какой-то не своей – чужой жизнью. Наделённый звериной жизнеспособностью и целеустремлённостью, он, при должном воспитании, мог бы достичь в жизни многого, но судьба распорядилась по-своему. Его – трёхлетнего малыша, с двумя братьями-погодками заперла в доме мать-вертихвостка и отправилась развлекаться в компании таких же отбросов, как и она сама. Спасла обречённых на голодную смерть малышей соседская курица, застрявшая в заборе. Пеструшке на выручку явились её хозяева и услышали плач несчастных детей. Мать лишили родительских прав, а братьев определили в детский дом, с которого и начались Витькины «университеты».
