И тут, как-то разом взглянув на зевавшую Натаху, ребята засобирались по домам. Я не стал их удерживать и, попрощавшись, остался с нетрезвой девицей наедине. Та, отделавшись, наконец, от лишних, потеряла стыд совсем и, прильнув ко мне всеми своими формами, жарко зашептала в ухо:
– Пойдём ко мне, Саша! Я тебя утешу. Всю печаль твою как рукой снимет. Ты же знаешь, как я умею.
Ещё бы мне не знать. Умеет чертовка, что и говорить. Было дело – помогало. Но сегодня что-то не до этого. Хотелось побыстрее принять душ и выспаться на любимом диване. То ли устал за дорогу, то ли слишком много всего навалилось в последние часы, а скорее, всё вместе.
Так что подождёт Наташка со своими ласками, никуда не денется. И встав, я погладил её по щеке и тихонько произнёс:
– Прости, подруга, не сегодня, – развернувшись быстро пошагал к подъезду, не заморачиваясь ненужными объяснениями.
– Шиш-беш! – воскликнул я, когда два кубика с шестью белыми точками на верхних гранях, наконец-то, остановили свой бег по старой доске для нард. Доска эта, испещрённая искусной резьбой, была сотворена когда-то за колючей проволокой лагерным умельцем и подарена мне дружком закадычным Витей Головорезом. С тех пор мы редко когда с нею расставались, и при каждом удобном случае я подбивал друзей, а то и просто знакомых на эту непритязательную игру. Ребята, зная мой азартный характер, соглашались покидать «зарики», и, если позволяло время, мы могли часами не отрываться от доски, следя за крутившимися по ней кубиками и стараясь дать сопернику «марс», а лучше «домашний».
Вот и теперь, благо что времени из-за непогоды, обрушившейся на эту часть Смоленщины, было хоть отбавляй, мы с Игорем Черных засели за игральную доску на раскладном столике у входа в палатку и, мрачно взирая через откинутый полог на уныло моросящий по апрельскому холодный дождик, двигали по доске фишки, тоскливо думая о том, что о поиске на пару дней придётся забыть.
Уроженцы Смоленщины нередко называют свою область мочевым пузырём России из-за обилия осадков, выпадающих здесь весной и осенью. Как правило, движение воды, скопившейся в верхних слоях атмосферы и стремящейся вниз к матери Земле, принимало здесь затяжной характер. Нам ещё повезёт, если завтра распогодится. Вон как небо обложило.
– Вся работа встала, блин, – раздражённо думал я, кидая «зарики». Ни один отряд в поле не вышел. Да и как тут покопаешь? Через десять минут как тюлень мокрый будешь, а сушиться негде. Здесь ведь не квартира с тёплыми батареями. Условия как на боевых. Отправляясь в экспедицию за сотни километров, с собою берём только необходимое. Помимо поискового оборудования и снаряжения минимум продовольствия.
Но мы не жалуемся. Нам хватает. Никто ведь силой сюда не гонит. Палатки не текут, и слава богу. Остальное перемогем. В первый раз, что ли?
Так думали сотни энтузиастов-поисковиков, рискнувших в конце апреля взять отпуска, всеми правдами и неправдами договориться на работе, чтобы под недоумёнными взглядами коллег собраться и приехать сюда, в смоленскую глушь, и найти своего солдата, вырвать его из лап забвения.
«Ей богу, это стоит всяких Канар с Мальдивами», – так считал каждый из нас, кто в эту минуту слушал монотонный шорох капель по нейлону палаток и пытался со своих смартфонов поймать неуловимый интернет в надежде отыскать там утешительный прогноз.
А пока пережидая ненастье и пытаясь отвлечься от невесёлых думок, мы скрадывали время кто как может. Антоха Бондарев которую уже вахту подряд таскал с собою потрёпанную книжку про коварных инопланетян и теперь, листая замусоленные страницы, пытался, наконец-то, её дочитать.
Друг, возлежащий на раскладушке в позе патриция, вещал из своего угла о пресловутой дивизии СС «Дирлевангер», состоявшей, по его словам, сплошь из маньяков и убийц.
Рассказчиком, нужно признать, Андрюха был неплохим, и, делая голосом в нужных местах акценты, то беря высокую тональность, то опускаясь почти до шёпота, он приковал к себе внимание молодых ребят, расположившихся неподалёку и слушавших его, открыв рты.
Лёха Зацепин, всё время нервно ёрзавший на спальнике, то и дело с недоверием переспрашивал рассказчика, перебивая его в самых душераздирающих местах. Но, получив снисходительный ответ, затихал и лишь сопел, внимая Андрею Прекрасноволосому. Так в шутку иногда величал себя Друг, чей череп был абсолютно свободен от волос и поблёскивал свежевыбритой кожей от неяркого света фонаря, закреплённого под сводом палатки.
И тут, потянувшись за выпавшим с доски от неловкого броска кубиком, я заметил, как Курт, воровато оглянувшись, нырнул в палатку с припасами, где помимо прочего хранилось и спиртное. Через минуту в створе палаточного входа появилась сначала довольная физиономия, а затем под холодные струи дождя выбрался и сам почитатель бога Диониса. Поправил на голове сползший капюшон дождевика и, что-то жуя, направился под навес колоть дрова.
– Вот, зараза, третий раз туда уже ныряет, – в сердцах сплюнул я. И уже Ершову:
– Саня, предлагаю повесить капитана Курашова.
