– Понятно, – лицо старого учителя оставалось невозмутимым, – а позвольте, молодой человек, поинтересоваться, на чём зиждятся сии сентенции. – И заметив мой остекленевший взгляд, тут же пришёл на помощь: – Ну, проще говоря, откуда ты всё знаешь про штрафников, из каких источников ты мудрость черпаешь?
– Да как откуда? Все про это знают. У Высоцкого даже песня такая есть – «Вы лучше лес рубите на гробы – в прорыв идут штрафные батальоны». Лихие мужики в них воевали. Да вот только недолго. Их ведь в самое пекло бросали – где выжить невозможно. Разве что по ранению оттуда выбраться можно было, и то, если повезёт. В штрафники ведь отбирали тех, кто против Сталина был, политических, в общем.
Никифоров удивлённо поднял бровь, а дед Степан громко выругался, и я тут же поправился:
– Ну, не только политических, конечно. Были там и блатные – крутые пацаны и молодёжь – залётчики. Про это фильм хороший сняли. «Гу-Га» называется. Я его как раз перед службой смотрел. Там лётчик-курсант влюбился в девчонку, а она с майором штабным спала. Ну и закатали пацана в штрафбат, – посмотрел я с укоризной на Петровича.
– За то, что влюбился, закатали? – тихо спросил тот, болтая водку на дне стакана.
– Ну не совсем, конечно. Он рванул в самоход и на «кукурузнике» полетел к ней на свидание. Но нельзя же за любовь в ад засовывать! Они ведь там минные поля собою разминировали и высотки брали почти без оружия. В бой шли с одной винтовкой на троих. Те, кто выжил, с трофейными автоматами воевали. А чтобы штрафников подбодрить, за их спинами энкавэдэшники из заградотрядов с пулемётами стояли. Так что пути назад у них не было. Только вперёд. Вот и получается – «Подвиг по приговору», – припечатал я слышанной где-то фразой.
Деды уже не хмурились, а, широко улыбаясь, смотрели на меня сочувственно, как на деревенского дурачка Митроху.
– Да, чё вы лыбитесь-то? – пошёл я с козырей. – Даже сам Солженицын писал, что без штрафников не было бы победы под Сталинградом.
Фронтовики не выдержали и расхохотались.
– Ну ты даёшь, Санёк, – вытирая слёзы, отсмеявшись, выдавил из себя учитель. – Тут ты нас на обе лопатки положил, утёр нос неучам. Шурик Солженицын – это да! Это сила. Великий правдоруб.
Я ошарашенно смотрел на смеющихся стариков и не понимал, что происходит. Как же так – изо всех утюгов нам рассказывают, что Солженицын это наше всё – Ум, Честь и Совесть Эпохи. Истина в последней инстанции. А эти ржут, как кони.
Заметив моё смущение, Никифоров посерьёзнел и тут же подмигнул мне:
– Не тушуйся, Саня. Эк как они вам мозги загадили, что вы даже в элементарных вещах не разбираетесь. А ты что молчишь, Степан? Расскажи внуку, как Александр Исаевич страдал в сталинских застенках. Ты ведь в одних с ним местах свой срок отбывал.
– А что тут говорить? – поморщился дед. – Лично с ним свидеться не довелось – его уже к тому времени, как мне в Степлаг попасть, отправили на поселение там же в Казахстане. Но кое-что слышать за него приходилось. И по всему выходит – кумир перестройки есть жутко бессовестный негодяй, человек без чести и совести. Такому соврать – что высморкаться. На фронте пороху толком не нюхал, в лагере всё время на тёплых местах отсиживался, а тут время иудино пришло, вся накипь наверх полезла, и он сразу оп – пророком заделался и за «понос» свой Нобелевскую премию отхватил. Живут же люди, – усмехнулся дед.
– А за чушь, которую он о штрафниках нёс, ты, Коля, на внука не серчай. Не его в том вина, что правды сейчас днём с огнём не найдёшь. А лучше бы взял да рассказал, как оно на самом деле было. Не всё же ему Солженицыных с Резунами слушать.
Пожилой историк взял со стола растерзанную пачку «Примы» и прикурив дрянную сигаретку, затянулся и, выдохнув из себя клуб прогорклого дыма, проговорил:
– Ну ладно, слушайте, раз охота есть. Но только не жалуйтесь потом, что вам неинтересно. Сами напросились.
И поёрзав на стуле, он занял удобную позу и менторским тоном опытного лектора повёл свой рассказ:
– Начнём с того, что в действительности Солженицын назвал штрафников «цементом в фундаменте победы под Сталинградом». И тут хитрый Шурик верен себе, и фраза эта звучит двояко. С одной стороны, он вроде как признаёт мужество и стойкость осужденных солдат, а с другой – подчёркивает, что без бесправного пушечного мяса, которое гнали на убой сталинские палачи, разгром Паулюса был бы невозможен.
– Гад! – сказал словно выплюнул дед Степан и тоже закурил.
– Несомненно, – поддержал друга разведчик и продолжил: – Так вот вам, юноша, очевидно, известно, что аз многогрешный в начале своего боевого пути хлебнул штрафного лиха?
Через слово понимая речь сельского интеллигента, я согласно кивнул. Дед как-то проговорился об этом факте в биографии директора школы.
– И получил я свой срок как раз под Сталинградом, примерно за то, за что прокурор тебя лишь пожурил.
Петрович добил свою «Приму» и теперь искал глазами, куда бы спулить бычок. Не найдя ничего подходящего, он подошёл к грубке, открыл дверцу и, полюбовавшись на пламя, наконец-то предал древнему Рарогу несчастный окурок и вернулся к столу.
