И дед Степан чокнулся с нами стаканом компота. Не дурак пображничать и покуролесить в молодости, он с годами стал к спиртному равнодушен, но любителей выпить строго не судил и на моё «баловство» смотрел сквозь пальцы. «Абы не во вред» – повторял он в таких случаях. Николай Петрович же с удовольствием опрокинул в себя стопку беленькой и, смачно крякнув, принялся закусывать квашеной капустой.
Этот благообразный сухонький старичок словно сошёл с портретов, висящих в школьных кабинетах. На них были изображены представители элиты русской интеллигенции девятнадцатого – начала двадцатого столетия. Выдающиеся учёные, педагоги и литераторы. Портрет Никифорова, несмотря на то, что сам оригинал занимал незначительную должность директора небольшой сельской школы, мог бы занять достойное место в этом пантеоне. В общении как с детьми, так и их родителями он неизменно был вежлив и тактичен. Но даже заядлых хулиганов продирал мороз по коже, когда скромный учитель истории тихим голосом выражал своё неудовольствие. Помню, как сосед Петька Чубарых рассказывал, что он бросил курить в пятом классе после первого же разговора с Петровичем. Да так с тех пор, за тридцать лет, к табаку ни разу и не притронулся.
Всегда выбритый, в скромном сером пиджаке, этот седой мужчина передвигался с мягкой кошачьей грацией хищника, приобретённой им в молодости и сохранившейся до преклонных лет. Только специфическая моторика движений да костюм с нехилым иконостасом наград, который бывший сержант Никифоров надевал каждый год девятого мая, и выдавали в нём бывалого разведчика с личным кладбищем врагов за спиной.
На надоедливые расспросы ребятни старый пластун только отмалчивался да отшучивался. И нам оставалось лишь жалеть, что его награды не умеют говорить. Уж они бы порассказали!
Два ордена Боевого Красного Знамени и орден Отечественной войны 1-й степени, помимо Красной Звезды и кучи медалей, за пустяки не дают.
Николай Петрович ещё немного поковырял вилкой в миске с капустой, хмыкнул и посмотрел на меня тем самым «учительским» взглядом, от которого пересыхает во рту и сразу хочется сказать: «Я больше не буду».
– А скажи-ка, друг мой Александр, что ты такое на службе своей вытворял, что начальник штаба, полковник, – Никифоров многозначительно поднял палец, – защиты у родичей твоих просил, а?
И директор школы снова вперил в меня свой покрытый ледяной коркой глаз. Меня, если честно, в этот момент прямо столбняк хватил. Да и как тут не хватит, когда ты счастлив от того, что сидишь за одним столом с кумиром детства и на равных кушаешь с ним водочку, а тут такой прилёт. Наверное, я сейчас испытывал то же самое, что и заяц из анекдота, который забрался на колобка и понял, что это кактус.
Я затравленно посмотрел на ухмыляющегося деда Степана – «Помогай, родной!». Но тот лишь издевательски хмыкнул и потянулся за пассатижами, чтобы переключить на телеке канал. Сообразив, что помощи ждать неоткуда, я ещё раз взглянул на учителя, избегая встречаться с ним взглядом, поёжился и начал исповедоваться. Рассказал и про Карпова-козла и про стукача Соколова и, вообще, про всё, особенно напирая на то, как грустно и одиноко мне было на чужбине, а мир так жесток и несправедлив. И вообще я не виноват – они первые начали.
Николай Петрович не перебивал, слушал внимательно, поощрительно кивал головой, всё время слегка постукивая подушечками пальцев по столу, пряча усмешку среди ниточек морщин, покрывших лицо. И лишь в конце моего слезливого монолога удивлённо спросил:
– За попытку отнять табельное оружие у офицера при исполнении всего лишь прокурорское предупреждение?! Да-а, совсем в армии дела плохи. Или прокурор белены объелся, раз такое наказание назначил.
– А что, он мне по-вашему гильотину назначить должен был? – вспылил я.
– Штрафбат, минимум! – в один голос воскликнули ветераны. – А по законам военного времени могли и шлёпнуть, – добавил Никифоров и потянулся за голубцом.
– Как будто штрафбат лучше. Та же вышка, – проворчал я, наливая водку в стаканы и искоса поглядывая на деда.
Николай Петрович нахмурил кустистые брови, но стакан принял и залпом проглотив содержимое, закусил опёнком и снова принялся буравить меня взглядом.
– А что ты, внучок, знаешь про штрафные части-то? Погорячились мы с дедом твоим, когда в батальон тебя определили. Не дорос ты до него ещё. Чином не вышел. Штрафная рота – вот что тебя ожидало в боевых условиях.
– Да какая разница – рота, батальон? Батальон – это просто три роты вместе. Как ни крути, а хрен редьки не слаще. И там и там солдату крышка была. Одно слово – смертники.
Я осмелел, охватившая в начале разговора робость растаяла в спиртном, и хотелось показать старикам, что и мы не лыком шиты и всё про всех знаем. А то, ишь ты, в батальон я не гож. Да я, если хотите знать…
Знать они не хотели и не дали моей мысли разогнаться.
