– Я тебе приказываю, я приказываю! – кричал этот опарыш, брызжа слюной.
А когда я ему напомнил про унитазы, которые он лезвием бритвы чистил чуть ли не каждый день, словно петушок бойцовской породы, налетел, потрясая костлявыми кулачками. Ну я и врезал, а что мне оставалось.
А между нами, деду не в передачу, после того, как он на меня накапал, мы с Саидом отловили стукача и так ему накидали, что в больничке у него было время подумать о бренности жизни.
– Ну раз так, – задумался дед, потихоньку остывая, – тогда ладно. Пошли в дом, что ли? Поснедаем. А это что у тебя в сумке, никак гостинец? Гостинцы я люблю, – подвёл итог старый скряга и, закинув сумку на плечо, обнял меня, и мы как ни в чём не бывало двинули в сторону просевшего от времени крыльца.
– горланили мы дуэтом, шагая по мягкой весенней травке двора.
Соседский кот, привлечённый шумом на подворье бирюка, забрался на поленницу и с её высоты взирал на нас круглыми жёлтыми глазами, не скрывая любопытства. У Дружка от такой наглости сдали нервы и, наплевав на принципы, он громко залаял и попытался махом взлететь на кошачий НП, чтобы покарать негодяя. Неустойчивая конструкция не выдержала натиска лохматой торпеды и начала рассыпаться. Кота будто ветром сдуло, а мы продолжили:
– Постой, – вдруг замер дед, едва ступив на нижнюю доску крыльца. – А ведь про Милку-то я и забыл совсем.
– Про какую милку, дед? – ошарашенно посмотрел я на старого вдовца, не скрывая усмешки.
– Корова это моя. Милка. Так недоенной и осталась, – буркнул предок, и уже строже: – А будешь скалиться, я себе двуногую милку заведу. При моей красоте только свистнуть – отбою не будет. Иди уже, чего таращишься, я скоро. Рожу в тазике сполосни, вон полотенце, – махнул рукой дед и, поставив сумку на пол, вышел, прикрыв за собою дверь.
Я осмотрелся. На первый взгляд, в берлоге вдовца ничего не изменилось. Всё так же, на прогнувшихся от тяжести слегах сеней пылились мешки с крупой и ящики с «примой» и спичками. Из угла ощутимо тянуло запахом подсолнечного масла, которым под завязку была наполнена сорокалитровая фляга из-под молока. И над этими залежами стоял неистребимый густой мышиный дух.
Грызуны, пользуясь отсутствием в хозяйстве кошки, расплодились во множестве и, посчитав сени, набитые зерном, мышиным раем, изрядно прореживали запасы деда Степана. На что тот неутомимо рассыпал по полу какую-то отраву, потом, безбожно матерясь, выметал трупы мышей, но на поголовье серых воришек, кажется, это никак не сказывалось. С наступлением темноты они вновь и вновь совершали дерзкие налёты, оставляя после себя растерзанные мешки и кучки высыпавшейся из них крупы.
Но так было не всегда. Бабушка, не доверяя современной химии, завела пару разношерстных котов, которые быстро призвали мышей к ответу. Потом, когда бабушка ушла, ушли и коты. То есть не сразу, конечно. Сначала в доме появился Дружок и сперва вроде бы поладил с ними. Но так продолжалось недолго. Щенок, подрастая, дал котам понять, кто тут главный, и они пропали, оставив деда один на один с грызунами. Дружок же, лишив деда грозных союзников, от ловли мышей устранился и перебрался во двор, где властвовал безраздельно, заставив считаться с собою даже гордого предводителя кур петуха Цезаря. Вот так и жили.
Заяц, в прошлый свой приезд, полюбовавшись на кули, усеянные мышиными экскрементами, презрительно фыркнул: «Ну и Плюшкин у тебя дед, Саня». И невдомёк было глупому, что так – «с запасом» – живёт целое поколение страны. Люди, пережив голод тридцатых и настрадавшись в военное лихолетье, стремились обезопасить себя хотя бы на время и создавали такие вот НЗ.
– Только мыши-то не знают, что запас неприкосновенный, – иронично хмыкнул я и шагнул из сеней в горницу.
Сразу с порога, щекоча ноздри и оглушая, ударил пряный запах трав, сухими пучками развешанных тут и там. Особо много их было у печи.
– Вон то – чистотел, – с видом знатока присмотрелся я к гербарию на верёвочке, а это, кажется, чабрец, – узнал я знакомое растение. – Помню, с дедом собирали, – и шагнул мимо печи, делящей помещение на две комнаты.
Миновав железную кровать с никелированными шарами на спинках, стоящую в углу, справа от входа, я остановился у стены, увешанной чёрно-белыми выцветшими фото. На меня из тёмной деревянной рамки смотрела бабушка. Простое, доброе лицо, в ситцевом платочке, казалось, лучилось светом и теплом, а мягкая улыбка на тонких губах, говорила:
– Здравствуй, внучок!
