– Это было летом 42-го – в самый страшный для Красной Армии период. Страна стояла на краю гибели. Армия уже потеряла пленными, убитыми и ранеными миллионы человек. Плодородные районы Украины и юга России были оккупированы. Враг пёр по Кубани и придонским степям. Чтобы собрать в единый кулак разрозненные деморализованные части, нужны были неординарные решительные меры. И Верховный их принял.
Приказ № 227 «Ни шагу назад!» родился не на пустом месте и не из кровожадности Сталина, стремящегося уничтожить собственный народ, как нам сейчас твои Солженицыны рассказывают.
«Чёй-то они мои?» – ворохнулась мысль, но благоразумно промолчал, чтобы не нарваться на очередную насмешку.
– У Верховного просто не было другого выхода. Заградотряды, к твоему сведению, вовсе не были предназначены для того, чтобы протирать штаны и жрать усиленный паёк в тылу у штрафников. Да и сколько их было-то? На целую армию три-пять отрядов по 200–300 закалённых в боях бойцов в каждом, в чью задачу не входили меры по удержанию осуждённых на позициях. Как раз наоборот: заградительные посты выставлялись на пути отступающих деморализованных подразделений и были призваны прекратить панику и пораженческие настроения в их рядах.
Да, действительно, дезертиры и провокаторы выявлялись и уничтожались на месте. Но зато сколько храбрых, честных воинов, поддавшихся всеобщему безумию, благодаря усилиям парней из заградотрядов вернулись в строй и выполнили свой долг до конца. В Сталинграде гитлеровских вояк встретили уже не кучки растерянных окруженцев, а спаянные единым духом соратники, показавшие всему миру, что такое русский солдат.
Да, там были и штрафники. Куда же без них? Человек слаб, и за свои прегрешения приходится расплачиваться. Но это были отнюдь не смертники. У каждого из нас был шанс искупить вину и продолжить воевать в обычных линейных частях, которые, между прочим, зачастую выполняли те же задачи, что и штрафные. Да, к слову сказать, штрафной батальон – это не просто три роты, как ты нам здесь поведал, а воинское формирование, состоящее исключительно из офицеров. Разные то были люди. Попадали в штрафбат и за трусость в бою, и за пьянство. Служили здесь и те офицеры (а их было большинство среди переменного состава), кто не выполнил приказ, был разжалован судом военного трибунала и приговорён к различным срокам пребывания в штрафной части. Сроки эти составляли от одного до трёх месяцев, в зависимости от тяжести совершённого преступления.
Редко, конечно, но случалось и такое, что осуждённый офицер, лишённый всех наград и званий, попав в штрафбат, словно заговорённый, так ни разу с пулей и не повстречался, а отмотав срок без единой царапины, возвращался в свою часть. Все регалии ему, естественно, возвращались. А то мог и в штрафбате (возможностей для этого было хоть отбавляй) очередную медаль заработать. А то и орден.
Сейчас, с подачи борзописцев вроде Шурика, предателя Виктора Резуна, печатающего свои поделки под гордым псевдонимом Суворов, и ещё некоторых «историков» и «невинных» жертв сталинских репрессий, принято считать, что все командиры Красной армии, побывавшие в плену, если не были немедленно расстреляны, то попадали в штрафбат или на Колыму. Всё это враньё!
Нет были, конечно, случаи, когда бывших офицеров, сотрудничавших в плену с фашистами и чья вина была доказана, отправляли в лагеря. Или же когда изобличить факт предательства было невозможно, но оставались сомнения, особисты поступали просто – отправляли человека в штрафной батальон, там он быстро себя проявлял.
– Но, – Николай Петрович поднял палец, – рядом с нами человек, которого после плена ждала совсем другая история. – И он посмотрел на деда Степана, молча сидевшего на своей табуретке, опустив голову на грудь.
– Расскажешь, Стёп? Нет? Ну я сам попробую, если ты не против.
Никифоров, дождавшись одобрительного кивка от деда, выудил из пачки очередную сигарету и, разминая её пальцами, повёл рассказ:
– Дедушка твой, Степан Иванович, будучи рождённым в 1924 году, на начало войны призыву не подлежал, но по дурости своей мальчишеской, – усмехнулся учитель, – приписал себе год и ушёл на фронт добровольцем. Зачем, кстати, а, Степан? Ведь Советы отца твоего раскулачили, дом отобрали, его самого в ссылку отправили, заставив тебя с братом милостыню просить, чтобы с голоду не сдохнуть. А ты пошёл их защищать. Объясни внуку, зачем, мне-то это и так понятно. Сам такой.
– Так надо было, – буркнул дед, не поднимая головы.
